Дорогой друг

Но по-настоящему запутанное дело было именно сейчас. Столько лет не признавая очевидного, я запутался сам и запутал всех. Втянул в это ни в чем не повинную Мэри. Чудовищно. Непоправимо. И даже сейчас я будто не мог до конца посмотреть правде в глаза. Что же я наделал?! А Холмс… А я… И ведь мы больше никогда…

Я вскочил, толкнул дверь и поднялся к нему. Постучал — дверь подалась под моей рукой — и вошел. Холмс сидел на постели и сравнивал что-то в двух книгах.

— Ватсон? Друг мой? — с удивлением спросил он. — Что вы здесь делаете?

Я сел на стул, стоящий на моем пути. Холмс всматривался в мое лицо с откровенной тревогой.

Я молчал. Не мог же я ему объяснить всего того, что я еще не понимал сам. Не понимал, что двигало мной в этот ужасный момент. Я знал одно — это был единственный шанс…

— Ватсон? — на лице Холмса вдруг проступило понимание. Я опустил взгляд, не в силах смотреть ему в глаза. — Ватсон. — В его голосе было потрясение, радость, благодарность, что-то такое, чего я не слышал никогда — будто приговоренному только что дали надежду.

Он схватил меня за руку, потом сжал мое плечо, но тут же отпустил, отталкивая.

— Нет, нет, — сказал он, и теперь в его словах отчетливо прозвучал ужас. — Мой дорогой друг, вы не представляете, какому искушению подвергаете меня! И не представляете, как сильно будете жалеть потом! Я не посмею воспользоваться вашей щедростью, не позволю упасть вам в эту бездну.

Он бросился вон из комнаты. Мной овладело отчаяние. Я попытался встать, словно надеялся еще догнать его, но тут же упал обратно. Ноги не слушались меня, и я только сейчас понял, что все это время меня трясло.

По моим щекам потекли бессильные слезы.

Дверь распахнулась, и Холмс оказался возле меня с бокалом в руке. Запахло валерианой.

— Выпейте, — сказал он тоном, полным искренней заботы. — Выпейте, и мы забудем все это как страшный сон. Вас ждет новая жизнь, полная тех радостей, которые я вам никогда дать не смогу. Поверьте, это лучше, гораздо лучше того позора и несчастий, которые ждали бы вас со мной.

Я не мог пить — рука слишком дрожала, и он принялся поить меня сам. Повинуясь его взгляду, жестам, ласковому голосу, я вытер слезы, завернулся в плед, который Холмс предложил мне, и вскоре действительно успокоился. Холмс довел меня до моей комнаты, помог лечь на постель, и я мгновенно уснул.

Он был прав — я не просто бы пожалел, я мог бы, пожалуй, дойти до самоубийства. Наутро я посмотрел на все трезвым взглядом и не находил ни единого оправдания своему вчерашнему поступку. Чем я только думал?! Это было бы самое настоящее предательство по отношению к Мэри. И разве я смог бы после подобного смотреть ей в глаза?

По счастью, свадебные хлопоты не дали утонуть мне в самобичевании.

Холмс ничем не выдал произошедшего, шаферские свои обязанности исполнял безупречно, на церемонии держался с неизменным спокойствием и только на праздничном ужине был молчалив, но поскольку наша свадьба была весьма скромной и немногочисленные присутствующие не знали его настолько, насколько я, то никто ничего и не заметил.

Последующая ночь и близость с Мэри — хоть я и не чувствовал себя достойным такого подарка — почти заставила меня забыть о том, что было накануне. В конце концов мне удалось списать запредельную степень своего идиотизма на потрясение, минутное помешательство и высокую температуру. Я поклялся Мэри быть для нее хорошим мужем и собирался выполнить свое обещание во что бы то ни стало.

И я действительно старался. После свадьбы мы уехали на побережье и какое-то время провели вдали от всех, потом я занялся новыми пациентами, мы обустраивали дом, в хорошую погоду гуляли в парке, несколько раз были в театре, но… я так и не смог пригласить Мэри в ресторанчик на Стрэнд и ни разу не сводил ее в оперу, даже не мог заставить себя спросить, нравится ли она ей.

Холмс почти сразу же после моей свадьбы уехал в Европу. Иногда я получал от него скупые открытки с видами и двумя-тремя фразами на обороте, писал в ответ такие же ничего не значащие письма. А что было делать? Не мог же я, в конце концов, ему написать, что разрываюсь между Мэри и воспоминаниями о нем, и что, несмотря на то, что Мэри действительно стала мне хорошей женой, она побеждает далеко не всегда. Точнее — почти никогда.

В моих мыслях господствовал Холмс, и никакое твердое желание забыть его не помогало. Дошло до того, что он стал уже сниться мне во снах, и сны эти не всегда бывали платоническими. Я начал принимать снотворное, так как теперь подолгу не мог заснуть — вероятно, потому, что и хотел этого, и одновременно боялся. Как и в год его мнимой гибели, Шерлок Холмс медленно, но верно разрушал мою жизнь.

Первой это озвучила Мэри. Она носила под сердцем наше дитя, носила тяжело, и чем ближе было к родам, тем большую тревогу я чувствовал.