Дорогой друг

Усталость туманила мой разум, и я силился что-то понять — и не мог.

Часы превращались в дни, а дни в недели, Мэри боролась с лихорадкой, угасая на глазах. За день до смерти, когда я клевал носом у ее постели, она внезапно села и заговорила, глядя в потолок.

— Передайте Джону, что он ни в чем не виноват, — своим ясным, чистым, звонким голосом сказала она. И добавила почти сердито: — Передайте, что он должен найти себе жену.

Потом легла и, все так же глядя в потолок, натянула одеяло до подбородка. Я затрясся, не в силах даже плакать. В этом была вся моя Мэри.

Выбежав из комнаты, я наткнулся на миссис Форрестер.

— Вам телеграмма, — сказала она, подавая мне бланк.

Телеграмма была от Холмса. Строчки разбегались перед глазами. Я скомкал телеграмму, не совсем понимая, что происходит. Я не мог дышать. Миссис Форрестер подвела меня к окну.

— Вам нужно держаться, Джон, — вздохнула она, поглаживая меня по спине. — Сейчас кажется, что жизнь кончена, но постепенно заботы возьмут свое.

— Вы не понимаете, — ответил я.

— Вы правы, я всего лишь друг вашей жене и переживаю по-своему, а вы по-своему. Но не забывайте, что я похоронила двух мужей и знаю, о чем говорю. И вы всегда можете прийти ко мне спросить совета, — сказала миссис Форрестер.

Она похлопала меня по плечу и ушла звать служанку.

Мэри умерла на следующий день к вечеру. Миссис Форрестер взяла все хлопоты на себя и только время от времени велела мне делать то или другое. В нашем маленьком доме вдруг сделалось слишком тесно. Все те люди, которых моя жена привечала — я знал про эту ее особенность, но не знал, что их было так много, — заполнили его сверху донизу. И каждый норовил высказать слова утешения.

Спрятавшись от очередных посетителей в кабинете, я обратил внимание на камин — похоже, его не разжигали и не чистили с тех пор, как Мэри слегла. Остатки открыток по-прежнему лежали в нем. Я бережно собрал их в коробку из-под сигар. Потом вспомнил, что миссис Форрестер приносила мне телеграмму. Я принялся искать ее, даже перерыл все корзины, но поток мусора был слишком большим в эти дни, так что я, конечно, ничего не нашел. Не было никакой надежды узнать ни содержание, ни адрес.

Впрочем, я совершенно не знал, что писать ему. Мне пришлось бы просить его не приезжать, но, с одной стороны, может быть, он и не собирался, а с другой стороны, я чувствовал себя не вправе общаться с ним даже посредством письма.

Умом я понимал, что Холмс был ни в чем не виноват, что, не будь Холмса, Мэри умерла бы точно так же — в конце концов, от этого никого из нас нельзя было уберечь; но он был причиной, по которой она умерла нелюбимой, он был причиной, по которой она чувствовала мою нелюбовь, возможно, причиной, по которой я не сделал большего для нее, и из всех людей он был тем, кого я просто не мог видеть сейчас.

Я не знаю, что бы я сделал, если бы он появился. Но он не появился, и я напрасно выходил из кабинета каждый раз, когда слышал шум на лестнице или шаги у входной двери.

Насколько было тесно у нас в день похорон, настолько же после них стало одиноко и пусто.

«Только не берите отпуск от практики, Джон, — сказала, прощаясь, миссис Форрестер. — Максимум один-два дня. Вы должны чем-то заполнять свой день, иначе легко потерять себя».

Но я был не в состоянии работать ни через день, ни через два. Вначале я просто слонялся по пустому дому, забывая о времени, и мне то и дело казалось, что Мэри вот-вот войдет в комнату, позовет меня на обед. Потом стал выходить гулять, ходил кругами возле дома, по близлежащим улицам, и точно так же ловил себя на ощущении, что пора идти домой.

Я знал, что это будет длиться и длиться. И что миссис Форрестер была неправа — когда я считал мертвым Холмса, я и через год все так же ждал, что однажды он поднимется по нашей лестнице на Бейкер-стрит и скажет: «Здравствуйте, Ватсон, здравствуйте, друг мой». Я прошел войну, я видел, как гибли люди, каждый день, я похоронил родителей и брата, но правда состояла в том, что я так и не научился терять. Смерть представлялась мне неестественной, безобразнейшей вещью, которую только можно было вообразить.

Примерно через два месяца меня навестил Бертон.

— Я больше не могу вести вашу практику, Джон, — сказал он. — Это слишком большая нагрузка. Я почти не вижу семью. Вы должны вернуться к работе.

— Я не хочу возвращаться.

— Так продайте ее и губите себя дальше, — разозлился он.

Я промолчал.

— Послушайте, Джон, — снова заговорил Бертон, — я знаю вас уже шестой год, и я, пусть немного, но знал вашу жену, я был на вашей свадьбе, в конце концов, и я знаю, что Мэри не хотела бы для вас такой судьбы.

— Вы не понимаете, Сэмюэл… — Я замолчал.

Самая большая правда была в том, что я сам не мог понять себя.