Кабинет министра

— Господин министр, — послышался звонкий голос со стороны двери. Гарольд Минчум приподнял голову со скрещенных рук и подслеповато прищурился, пытаясь разглядеть в неярком свете свечей позднего гостя.

— А это ты, мой дорогой друг, — устало вздохнул министр, когда гость сделал шаг вперед и отблески неровного пламени осветили его лицо. — Чем обязан столь позднему визиту?

Гость сделал еще пару шагов и снова остановился. Несмотря на внешнее спокойствие, во всем его облике, будто краска на мокрой бумаге, проступала тревога.

— Господин министр… — начал снова он, но тут же был одернут хозяином кабинета:

— Будь добр, оставь эти ненужные формальности за порогом моего кабинета, по крайней мере сегодня. И сядь ты уже, — министр устало вздохнул и махнул рукой в сторону пустовавшего кресла. — Так чем я все же обязан твоему визиту?

Молодой человек, с темными волосами, чуть вьющимися на концах, и резко очерченными скулами, будто срезанными острым ножом, в два шага преодолел расстояние, отделявшее его от кресла, чуть помедлил и с излишней аккуратностью сел. Посмотрел в сторону прикрытой двери. Взмахнул палочкой. Прикрыл на мгновенье глаза и постучал длинными, узловатыми пальцами по подлокотнику кресла. И наконец произнес, резко повернувшись к министру:

— Это правда, что вы подписали указ, разрешающий аврорам использование непростительных заклинаний?

Гарольд Минчум медленно поднялся из кресла — мучила боль в спине — и подошел к столику, на котором стоял чайный сервиз. Подогрел воду в чайнике заклинанием и принялся перебирать баночки с заваркой. Он неспеша брал каждую из них, открывал, принюхивался, будто пытался найти ответ на вопрос, что так резко прозвучал в холодной тишине министерского кабинета пару минут назад, и на те вопросы, что еще прозвучат, обязательно прозвучат. Правильный ответ.

— Это сложно, мой друг, — нарушил наконец звенящую тишину министр, протягиваю гостю чашку чаю. — Сложнее, чем ты думаешь. И в сложившихся обстоятельствах я не вижу иного выхода.

— Но это же прямая дорога к военному трибуналу! — лицо, казавшееся прежде бесстрастным, исказила гримаса неверия и отвращения.

— А разве мы не на войне? — устало спросил министр, снова устраиваясь в кресле. — Да, я подписал этот дракклов указ, Руфус давно ко мне обращался. Ты же понимаешь, что авроры и без этой жалкой бумажки использовали и первое, и второе, и третье из Непростительных? Я надеюсь на то, что ты человек здравомыслящий. Указ же нужен был по двум причинам: во-первых, чтобы уменьшить объемы бюрократической волокиты, в Департаменте Обеспечения Магического Правопорядка и без того есть чем заняться… А, во-вторых, чтобы предотвратить окончательную дискредитацию Министерства Магии в глазах общественности. Потому что без этой бумажки использование непростительных — произвол, с ней же — крайняя необходимость в условиях войны.

— Неужели у нас нет другого пути?! — воскликнул молодой человек с юношеской горячностью. Тонкие длинные пальцы с силой обхватили деревянные подлокотники кресла.

— Ты же и сам знаешь, что уже нет, — ответил министр, устраиваясь в кресло напротив гостя.

— Но это же… Это же… — юноша никак не мог подобрать слов. — Дорога в никуда, — наконец выдохнул он.

Министр прикрыл глаза. В кабинете повисла тишина, но ему до сих пор казалось, что это страшное слово «никуда» продолжает звучать: громко, надрывно, проникая в уши, в рот, забивая обратно в глотку любые слова, которые министр мог произнести в ответ, вытесняет воздух из легких и повисает тяжелым камнем внутри. Он знал, не мог не знать, куда они идут, что это — всего лишь отсрочка, незначительная, бессмысленная, как вдох утопающего под тоннами холодной воды. Но пути назад — не было, даже выбора — не было. Можно было стоять на месте и ждать, кто первым ударит в спину: правые, левые, радикалы, консерваторы… Вся Магическая Британия сейчас напоминала пир во время чумы, где каждый не оставался в стороне лишь потому, что надеялся урвать кусок уже почти мертвой, но от этого не менее ценной добычи. Каждый на этом поле войны был стервятником, и совершенно не важно, какие бы лозунги он ни выкрикивал, — это все шелуха. И даже этот молодой и невероятно умный человек, сидящий сейчас напротив министра и смотрящий на него в ожидании ответа горящими от возбуждения глазами, был стервятником. Он, сам того не осознавая, носил маску идеалиста и гуманиста, принимая ее за свое истинное лицо, но сам факт его причастности к происходящему служил неопровержим подтверждением его истинной сути. Стервятник.

— Ты же знаешь, что я не властен, — нарушил министр звенящую тишину.

— Вы… — юноша вскинул голову и еще сильнее сжал подлокотники. И без того бледные пальцы побелели еще сильнее. — Вы не смеете так говорить! Вы символ власти! Вы ее носитель! Вы были избраны…

— Успокойся! — негромко, но твердо одернул Минчум гостя.