Фандом: Лабиринты Ехо. В Шурфе Лонли-Локли уживаются как минимум два разных человека. Он давно научился справляться с этим, но некоторые вещи становятся сложнее, когда влюбляешься. Два взгляда на одну женщину.
Добавить в моё избранное
6 мин, 31 сек 9239
Рыжие волосы, яркие глаза и очень подвижное лицо, на котором за дюжину минут сменяются десятки выражений и мимолётных эмоций. Кожа тёплая и как будто текучая, как воздух над раскалёнными песками пустыни Хмиро.
Она странная, и всё в ней не такое, как во мне. Чужая и оттого интересная. Её лицо не умеет лгать, но почему-то ей удаётся состоять из тайн. И это хорошо, потому что секреты помогают мне сосредоточиться.
В её лице странная, не поддающаяся описанию гармония. Оно правильное и неправильное в одно и то же время. Красивое и пугающее. Балансирующее на грани между мышиной мордочкой опереточной злодейки и сияющим ликом, полным мудрости и понимания. Она — вечность. И смерть.
Я хочу разгадывать её тайны как можно дольше и никогда не понять до конца, потому что когда это случится, не останется ни единой преграды, отделяющей меня от хаоса.
Когда я смотрю на неё, мой рот наполняется слюной, горькой и ядовитой. Быть в ней — категорически недостаточно, как пить воду, когда смертельно голоден. Окружить её собой, свиться в кольца, задушить в объятиях, пустить её в себя — струйкой алой крови из прокушенного запястья, впитать сквозь кожу, растворить. Как Тень притягивает запах благовоний Фиттеха, выманивая её из любого укрытия, так меня притягивает эта рыжеволосая с мягкими, как будто застенчивыми движениями. Тонкие кости, нежные мышцы, мудрая кровь со вкусом времени.
Но в пленительный аромат вплетается ясно ощутимая нота яда. Неразделимая, неотличимая, будто приправа, без которого кушанье не имеет того вкуса. Я могу пить яд реками, но откуда-то знаю, что от этой отравы мой иммунитет не поможет, и я умру в муках. Это как удар кнута по носу, плевок смерти в лицо вечности. Он отрезвляет, но злит, приводит в ярость, заставляя биться в конвульсиях. Я могу сломать её в пальцах, как хрупкую ветку, но эта ветка — мой мост над пропастью. И мне всё чаще кажется, что однажды я всё же сомкну жадные зубы на её коже. И умру в муках, хохоча и довольно облизываясь.
Она как-то по-особому беззащитна и бесхитростно храбра. Верит, что способна понять любого, заблуждается на каждом шагу, но так заразительно, что ты готов поверить просто потому, что это красиво. Как в роман эпохи Клакков. Она отмахивается от предостережений и смеётся над осторожностью.
И надо мной смеётся. Считает «надёжным», а иногда и скучным.
— Слушай, а ты мог бы хоть раз взять меня с собой — посмотреть на твою работу?
Хитро сверкает глазами и прищуривается. Не нужна ей моя работа. Просто ей хочется увидеть, как я буду выкручиваться, говорить «так не положено» и сыпать номерами бесконечных циркуляров, запрещающих«подвергать опасности гражданское население» и«вносить в рабочий процесс факторы, способные снизить его эффективность». Ей это кажется забавным.
Она любит границы и проверяет, где находится моя. Если я откажусь, она не станет обижаться. Почти. Разозлится, но сама же придумает объяснение, которое успокоит её гордость. Если соглашусь — поймёт, что ради неё я готов поступиться «самым дорогим», то есть правилами. Не самый верный вывод, на самом деле. Любая инструкция несовершенна и неполна, поэтому я всегда могу позволить себе больше, ничего при этом не нарушив. Если я не делаю этого регулярно, то только потому, что не хочу привлекать внимание общественности к недостаткам законов Соединённого Королевства. Но она видит в этом знак особого расположения, поэтому, чтобы сделать ей приятное, я должен совсем немного посомневаться, а потом согласиться. Похоже на культуру торговли на ташерском рынке: покупатель и продавец интуитивно нащупывают оптимальную цену почти сразу, но должны некоторое время поторговаться — иначе победа обесценивается.
— Моя работа опасна, ты прекрасно это знаешь.
— Ну, я журналист, я должна быть готова к риску.
— Ты журналист светской хроники. Я понимаю, что происшествие на оперном вечере госпожи Мины Шлюйис, когда она взяла такую высокую ноту, что в доме треснули все стёкла, было довольно неприятным. Но всё-таки я бы не стал сравнивать это с посещением кладбища, полного воскресших покойников.
— Что может случиться, если ты со мной?
«Всё, что угодно», — мог бы ответить я. Но молчу.
Она права. Пока в мире есть оживающие мертвецы, хищные привидения и мятежные магистры, она в безопасности. И я беру её на какую-то скучную вылазку на кладбище. Вижу краем глаза, как её взгляд загорается восхищением при виде Перчаток Смерти. С каким опасливым любопытством, едва ли не из-под ресниц она рассматривает усыпавшие далёкое ландаландское кладбище кучки пепла. А когда она осторожно берёт меня за руку в защитной перчатке, то в этом жесте бережность человека, подошедшего к краю бездны.
Только кожа в защитных рунах между ней и смертью. Тонкая прослойка. Так промахивается клинок, разодрав одежду, но скользнув мимо тела. Так обрушивается за спиной мост, едва ступишь на твёрдую почву.
Она странная, и всё в ней не такое, как во мне. Чужая и оттого интересная. Её лицо не умеет лгать, но почему-то ей удаётся состоять из тайн. И это хорошо, потому что секреты помогают мне сосредоточиться.
В её лице странная, не поддающаяся описанию гармония. Оно правильное и неправильное в одно и то же время. Красивое и пугающее. Балансирующее на грани между мышиной мордочкой опереточной злодейки и сияющим ликом, полным мудрости и понимания. Она — вечность. И смерть.
Я хочу разгадывать её тайны как можно дольше и никогда не понять до конца, потому что когда это случится, не останется ни единой преграды, отделяющей меня от хаоса.
Когда я смотрю на неё, мой рот наполняется слюной, горькой и ядовитой. Быть в ней — категорически недостаточно, как пить воду, когда смертельно голоден. Окружить её собой, свиться в кольца, задушить в объятиях, пустить её в себя — струйкой алой крови из прокушенного запястья, впитать сквозь кожу, растворить. Как Тень притягивает запах благовоний Фиттеха, выманивая её из любого укрытия, так меня притягивает эта рыжеволосая с мягкими, как будто застенчивыми движениями. Тонкие кости, нежные мышцы, мудрая кровь со вкусом времени.
Но в пленительный аромат вплетается ясно ощутимая нота яда. Неразделимая, неотличимая, будто приправа, без которого кушанье не имеет того вкуса. Я могу пить яд реками, но откуда-то знаю, что от этой отравы мой иммунитет не поможет, и я умру в муках. Это как удар кнута по носу, плевок смерти в лицо вечности. Он отрезвляет, но злит, приводит в ярость, заставляя биться в конвульсиях. Я могу сломать её в пальцах, как хрупкую ветку, но эта ветка — мой мост над пропастью. И мне всё чаще кажется, что однажды я всё же сомкну жадные зубы на её коже. И умру в муках, хохоча и довольно облизываясь.
Она как-то по-особому беззащитна и бесхитростно храбра. Верит, что способна понять любого, заблуждается на каждом шагу, но так заразительно, что ты готов поверить просто потому, что это красиво. Как в роман эпохи Клакков. Она отмахивается от предостережений и смеётся над осторожностью.
И надо мной смеётся. Считает «надёжным», а иногда и скучным.
— Слушай, а ты мог бы хоть раз взять меня с собой — посмотреть на твою работу?
Хитро сверкает глазами и прищуривается. Не нужна ей моя работа. Просто ей хочется увидеть, как я буду выкручиваться, говорить «так не положено» и сыпать номерами бесконечных циркуляров, запрещающих«подвергать опасности гражданское население» и«вносить в рабочий процесс факторы, способные снизить его эффективность». Ей это кажется забавным.
Она любит границы и проверяет, где находится моя. Если я откажусь, она не станет обижаться. Почти. Разозлится, но сама же придумает объяснение, которое успокоит её гордость. Если соглашусь — поймёт, что ради неё я готов поступиться «самым дорогим», то есть правилами. Не самый верный вывод, на самом деле. Любая инструкция несовершенна и неполна, поэтому я всегда могу позволить себе больше, ничего при этом не нарушив. Если я не делаю этого регулярно, то только потому, что не хочу привлекать внимание общественности к недостаткам законов Соединённого Королевства. Но она видит в этом знак особого расположения, поэтому, чтобы сделать ей приятное, я должен совсем немного посомневаться, а потом согласиться. Похоже на культуру торговли на ташерском рынке: покупатель и продавец интуитивно нащупывают оптимальную цену почти сразу, но должны некоторое время поторговаться — иначе победа обесценивается.
— Моя работа опасна, ты прекрасно это знаешь.
— Ну, я журналист, я должна быть готова к риску.
— Ты журналист светской хроники. Я понимаю, что происшествие на оперном вечере госпожи Мины Шлюйис, когда она взяла такую высокую ноту, что в доме треснули все стёкла, было довольно неприятным. Но всё-таки я бы не стал сравнивать это с посещением кладбища, полного воскресших покойников.
— Что может случиться, если ты со мной?
«Всё, что угодно», — мог бы ответить я. Но молчу.
Она права. Пока в мире есть оживающие мертвецы, хищные привидения и мятежные магистры, она в безопасности. И я беру её на какую-то скучную вылазку на кладбище. Вижу краем глаза, как её взгляд загорается восхищением при виде Перчаток Смерти. С каким опасливым любопытством, едва ли не из-под ресниц она рассматривает усыпавшие далёкое ландаландское кладбище кучки пепла. А когда она осторожно берёт меня за руку в защитной перчатке, то в этом жесте бережность человека, подошедшего к краю бездны.
Только кожа в защитных рунах между ней и смертью. Тонкая прослойка. Так промахивается клинок, разодрав одежду, но скользнув мимо тела. Так обрушивается за спиной мост, едва ступишь на твёрдую почву.
Страница 1 из 2
