Фандом: Лабиринты Ехо. В Шурфе Лонли-Локли уживаются как минимум два разных человека. Он давно научился справляться с этим, но некоторые вещи становятся сложнее, когда влюбляешься. Два взгляда на одну женщину.
Добавить в моё избранное
6 мин, 31 сек 9240
А я слышу стук её сердца и шорох подола, чувствую пульсацию жизни в её теле и знаю, что когда она так близко, моя маска истончается, как ледяная корка, которую лижет огонь. Я хватаюсь за свои ощущения, пытаюсь сосредоточиться на звуке голоса, на чертах лица, мерцающего в полумраке, на гармонии — оборотной, самой прекрасной части порядка.
Но её гармония другая. Она зыбкая и неопределённая, как танец пламени на стене. Я закрываю глаза и снова открываю, медленно выдыхая, стараясь не чувствовать, а только понимать. Получается. Вокруг ночь, мы стоим посреди кладбища, и я думаю, что слишком холодно, а она стоит в тонком, почти летнем лоохи. Так можно простудиться. Я молчу, но она ощущает эту перемену. Её взгляд словно ломается. Она хлопает меня по ладони и выпускает мои руки из своих. Улыбается и пожимает плечами. Резко, коротко, зло. Всплескивает руками.
— Спасибо за прекрасный вечер, — говорит она, и в её голосе за привычной лёгкостью тона звенит ломкая ярость и обида. — Проведёшь меня тёмным путём?
— Разумеется.
Она ждёт меня. Она хочет меня — не его. Я вижу, как пронзает своим взглядом его оболочку, разрывает, как кожуру апельсина, и впивается пальцами в мякоть. Глубже, в самую сердцевину, туда, где брызжет кислый едкий сок. Там где я. Кому нужна сухая безвкусная кожура? Освободи меня. Открой мне дверь. Я здесь, я всегда здесь. Дай мне выплеснуться тебе навстречу потоком горячей лавы, обнять и прожечь до костей. Испарись на моих руках, стань текучей глиной, распадись пылью и пеплом.
Труднее всего — прощаться. Она молчит, но не отпускает, растягивает время податливой резиной, держит за край — взглядом, движением, поворотом головы. Прощаться — как разрывать плотную ткань по шву: гулкий барабанный треск, аккорд отчаяния. Представьте, что вы лежите на дне моря и воздух в ваших лёгких заканчивается, а вы почему-то не можете ни уйти тёмным путём, ни провалиться в Хумгат. Ничего. Только всплыть на поверхность, извиваясь всем телом, спасаясь из необъятной ласки морской прозелени, вверх, к свету и воздуху. Вы должны всплыть или умереть. Но море держит вас.
Так и Хельна — держит. И глаза у неё морские: зелёные, любопытные и безжалостные. Она никогда меня не остановит, заставляя останавливаться самому… или идти дальше.
— Я же знаю, что я тебе нравлюсь, — упрямо говорит она и смотрит мне в глаза. — Тогда почему ты сбегаешь?
Отодвигаюсь от неё ещё на полшага и пытаюсь сконцентрироваться.
— Я не сбегаю. Мне нравится с тобой общаться, ты весьма эрудированный, храбрый и интересный человек…
— И всё?!
Она встаёт на цыпочки и приближает своё лицо к моему. Дышащая тайна, душа в хрупком футляре из плоти. Очень хрупком. Как сказать, что я люблю в тебе эту непосредственность и порывистость, дерзость и уверенность в своих силах, эту нежную звонкость мотылька, ловящего воздушные потоки? Как сказать — и при этом промолчать о другом: о том, что она на самом деле видит в моих глазах?
Зачем ты поэт, Хельна? Зачем ты ищешь смерти?
— Нет. Не всё, — произношу я одними губами и бережно, медленно беру её лицо в свои руки.
Надежда — глупое чувство. Но я надеюсь. Что смогу пройти по грани, не выпустив на свободу то, что скрывал столько лет. Но и не потеряв тебя, легкомысленную драххову душу, влюблённую в безумие и равнодушие амфитимайев. История Хонхоны в миниатюре…
Даже моё безумие боится тебя, потому что ты смотришь туда, куда оно не заглядывает: в глаза Смерти. Так кого же ты любишь, Хельна? Одну маску или другую? Или всё же то, что под ними? И не отвернёшься ли ты от меня, если когда-нибудь сумасшествие отпустит мою душу?
Но её гармония другая. Она зыбкая и неопределённая, как танец пламени на стене. Я закрываю глаза и снова открываю, медленно выдыхая, стараясь не чувствовать, а только понимать. Получается. Вокруг ночь, мы стоим посреди кладбища, и я думаю, что слишком холодно, а она стоит в тонком, почти летнем лоохи. Так можно простудиться. Я молчу, но она ощущает эту перемену. Её взгляд словно ломается. Она хлопает меня по ладони и выпускает мои руки из своих. Улыбается и пожимает плечами. Резко, коротко, зло. Всплескивает руками.
— Спасибо за прекрасный вечер, — говорит она, и в её голосе за привычной лёгкостью тона звенит ломкая ярость и обида. — Проведёшь меня тёмным путём?
— Разумеется.
Она ждёт меня. Она хочет меня — не его. Я вижу, как пронзает своим взглядом его оболочку, разрывает, как кожуру апельсина, и впивается пальцами в мякоть. Глубже, в самую сердцевину, туда, где брызжет кислый едкий сок. Там где я. Кому нужна сухая безвкусная кожура? Освободи меня. Открой мне дверь. Я здесь, я всегда здесь. Дай мне выплеснуться тебе навстречу потоком горячей лавы, обнять и прожечь до костей. Испарись на моих руках, стань текучей глиной, распадись пылью и пеплом.
Труднее всего — прощаться. Она молчит, но не отпускает, растягивает время податливой резиной, держит за край — взглядом, движением, поворотом головы. Прощаться — как разрывать плотную ткань по шву: гулкий барабанный треск, аккорд отчаяния. Представьте, что вы лежите на дне моря и воздух в ваших лёгких заканчивается, а вы почему-то не можете ни уйти тёмным путём, ни провалиться в Хумгат. Ничего. Только всплыть на поверхность, извиваясь всем телом, спасаясь из необъятной ласки морской прозелени, вверх, к свету и воздуху. Вы должны всплыть или умереть. Но море держит вас.
Так и Хельна — держит. И глаза у неё морские: зелёные, любопытные и безжалостные. Она никогда меня не остановит, заставляя останавливаться самому… или идти дальше.
— Я же знаю, что я тебе нравлюсь, — упрямо говорит она и смотрит мне в глаза. — Тогда почему ты сбегаешь?
Отодвигаюсь от неё ещё на полшага и пытаюсь сконцентрироваться.
— Я не сбегаю. Мне нравится с тобой общаться, ты весьма эрудированный, храбрый и интересный человек…
— И всё?!
Она встаёт на цыпочки и приближает своё лицо к моему. Дышащая тайна, душа в хрупком футляре из плоти. Очень хрупком. Как сказать, что я люблю в тебе эту непосредственность и порывистость, дерзость и уверенность в своих силах, эту нежную звонкость мотылька, ловящего воздушные потоки? Как сказать — и при этом промолчать о другом: о том, что она на самом деле видит в моих глазах?
Зачем ты поэт, Хельна? Зачем ты ищешь смерти?
— Нет. Не всё, — произношу я одними губами и бережно, медленно беру её лицо в свои руки.
Надежда — глупое чувство. Но я надеюсь. Что смогу пройти по грани, не выпустив на свободу то, что скрывал столько лет. Но и не потеряв тебя, легкомысленную драххову душу, влюблённую в безумие и равнодушие амфитимайев. История Хонхоны в миниатюре…
Даже моё безумие боится тебя, потому что ты смотришь туда, куда оно не заглядывает: в глаза Смерти. Так кого же ты любишь, Хельна? Одну маску или другую? Или всё же то, что под ними? И не отвернёшься ли ты от меня, если когда-нибудь сумасшествие отпустит мою душу?
Страница 2 из 2
