Фандом: Сотня. Логическое и сюжетное продолжение «Тортика». Все же знают, что бывает с тортиками на день рождения. И заодно Мерфи колется, что загадал, когда свечку на том тортике задул. Постчетвертый сезон, продолжение цикла о Кольце.
Добавить в моё избранное
28 мин, 53 сек 12906
Не знаю, с чем вы там никак не разберетесь, но сегодня самое время выяснить. Иди и не возвращайся, пока не сделаешь. Хоть до утра. А я спать лягу, не торопись.
Если бы не преследующее его самого весь вечер чувство, что они с Беллами и правда чего-то не договаривают постоянно, он бы вспылил — нечего им командовать… Но сегодня было неправильно злиться на очевидное.
— Он сказал Монти, что ты не считаешь его другом, — огорошила его Эмори. — Ему кажется, что ты никак не забудешь того, что было на Земле. А все, кроме него, понимают, что это он сам никак не забудет. Хотя пора бы. Монти сказал, что всех его призраков никто, кроме него самого, прогнать не сможет. Но я знаю, что ты можешь помочь ему прогнать хотя бы твой. Да и своих разогнать.
— Откуда ты у меня такая умная? — вырвалось у него растерянное. — Откуда ты знаешь, у кого какие призраки?
Эмори вздохнула, лицо ее сделалось очень серьезным.
— Ты все время говорил мне, что мой дом с тобой. Ты говорил, что я смогу стать своей среди твоих людей. Ты говорил мне, что я сумею найти себя с ними… Так вот, я, кажется, сумела. Теперь твоя очередь.
— Какая очередь?
— Найти себя здесь. Просто… Твой дом с ним. Нет, со мной тоже, но это другое. Знаешь, я много слушала Харпер и Монти. Они рассказывали о вас, о Сотне. Не так, как ты, они больше рассказывали, и я теперь лучше понимаю… — она умолкла, словно задумалась на мгновение, тряхнула головой и закончила: — Вам с Беллами надо поговорить. Ты нужен ему, он нужен тебе. Скажите это уже друг другу.
— Он мне говорил, но он всем так говорит, наверное, — как-то беспомощно сказал Мерфи, и то непонятное чувство накатило снова. Может, ему и правда не показалось. Может.
Тепло плеча Беллами каких-то десять минут назад; рука с горящей свечой — горячий расплавленный парафин капал ему на пальцы и, наверное, это было больно, но он все равно держал свечу до последней секунды; та неумелая, но заботливая перевязка; его взгляд за стеклом шлема химзащиты — такой радостный, открытый, такой благодарный; его голос: «ты мне нужен».
— Всем говорит, и мне тоже говорил, и, наверное, это правда, — как издалека сказала Эмори. — Но ты все равно его не понял. Хоть и слышал. А он не понимает тебя.
Мерфи и ее-то сейчас не понимал. О чем там говорить? Сколько можно разговаривать? Слова — трата времени. Сейчас, придет он к Беллами…
— Сейчас я к нему приду, и скажу: «А теперь давай поговорим, а о чем — я не знаю, но все считают, что нам надо», да?
— Да. Тебя проводить? Или сам дойдешь?
Мерфи дошел сам. Как во сне, не очень понимая — зачем. Но алкогольный хмель отказывался выветриваться, и непривычное для него состояние затуманенного рассудка хоть и бесило, но не позволяло остановиться. Даже когда он поднял руку, чтобы стукнуть в дверь, в последнюю секунду озаренный внезапной мыслью — а вдруг Белл там не один, — все равно не остановился. Потому что пока шел, успел себя накрутить. И не вопросом «кто кому зачем нужен». А вполне определенным ответом — зачем и как лично ему сейчас нужен Беллами.
Дверь открылась сразу. Как будто его ждали. Или не его.
— Войти можно? — бухнул он, не дожидаясь закономерного вопроса «что случилось?»
— Тебе сегодня все можно, — ошарашенно отозвался хозяин и открыл дверь пошире.
Совсем все? Совсем-совсем?
Мерфи все же хватило остатков соображалки окинуть взглядом каюту, прежде чем снова открывать рот. Никого. Тусклый свет маленького светильника на стене, куча каких-то железок в углу, табурет и застеленная одеялом постель, на которую с утра даже не присаживались, судя по всему.
— Ты что, все это время дверь подпирал? — не задумавшись, спросил он, сглатывая неизвестно откуда взявшийся комок в горле.
— Джон, что с тобой? — не ответил Беллами и сделал то, чего ему не стоило делать. Схватил Мерфи за плечи и развернул к себе, вцепился взглядом, то ли испуганным, то ли взволнованным, то ли странно радостным, то ли все это вместе. — Все нормально?
А что с ним? Все нормально, конечно. Просто почему-то руки дрожат. И почему-то совсем не хочется ничего говорить, а хочется, чтобы Беллами это понял, не задавал вопросов и тоже не говорил ничего, хочется просто почувствовать его рядом, близко, вплотную, хочется, чтобы не просто ладони на плечах, хочется чего-то больше, куда больше, чем тот может и хочет ему давать. И это так глупо, так безнадежно. Настолько безнадежно, что Мерфи трезвеет стремительно и необратимо, и осознание идиотизма происходящего заставляет его рвануться обратно в сторону двери, прочь от этих рук, от этого непонятного взгляда, от этих приоткрытых губ, от бархатного голоса, от всей этой дурацкой затеи — как он только на это купился! Надо ж было додуматься.
— Отпусти, — бросает Мерфи, пытаясь высвободиться, и сам слышит, как дрожит голос, и это бесит сильнее, чем вся ситуация, в которую он вляпался по собственной глупости.
Если бы не преследующее его самого весь вечер чувство, что они с Беллами и правда чего-то не договаривают постоянно, он бы вспылил — нечего им командовать… Но сегодня было неправильно злиться на очевидное.
— Он сказал Монти, что ты не считаешь его другом, — огорошила его Эмори. — Ему кажется, что ты никак не забудешь того, что было на Земле. А все, кроме него, понимают, что это он сам никак не забудет. Хотя пора бы. Монти сказал, что всех его призраков никто, кроме него самого, прогнать не сможет. Но я знаю, что ты можешь помочь ему прогнать хотя бы твой. Да и своих разогнать.
— Откуда ты у меня такая умная? — вырвалось у него растерянное. — Откуда ты знаешь, у кого какие призраки?
Эмори вздохнула, лицо ее сделалось очень серьезным.
— Ты все время говорил мне, что мой дом с тобой. Ты говорил, что я смогу стать своей среди твоих людей. Ты говорил мне, что я сумею найти себя с ними… Так вот, я, кажется, сумела. Теперь твоя очередь.
— Какая очередь?
— Найти себя здесь. Просто… Твой дом с ним. Нет, со мной тоже, но это другое. Знаешь, я много слушала Харпер и Монти. Они рассказывали о вас, о Сотне. Не так, как ты, они больше рассказывали, и я теперь лучше понимаю… — она умолкла, словно задумалась на мгновение, тряхнула головой и закончила: — Вам с Беллами надо поговорить. Ты нужен ему, он нужен тебе. Скажите это уже друг другу.
— Он мне говорил, но он всем так говорит, наверное, — как-то беспомощно сказал Мерфи, и то непонятное чувство накатило снова. Может, ему и правда не показалось. Может.
Тепло плеча Беллами каких-то десять минут назад; рука с горящей свечой — горячий расплавленный парафин капал ему на пальцы и, наверное, это было больно, но он все равно держал свечу до последней секунды; та неумелая, но заботливая перевязка; его взгляд за стеклом шлема химзащиты — такой радостный, открытый, такой благодарный; его голос: «ты мне нужен».
— Всем говорит, и мне тоже говорил, и, наверное, это правда, — как издалека сказала Эмори. — Но ты все равно его не понял. Хоть и слышал. А он не понимает тебя.
Мерфи и ее-то сейчас не понимал. О чем там говорить? Сколько можно разговаривать? Слова — трата времени. Сейчас, придет он к Беллами…
— Сейчас я к нему приду, и скажу: «А теперь давай поговорим, а о чем — я не знаю, но все считают, что нам надо», да?
— Да. Тебя проводить? Или сам дойдешь?
Мерфи дошел сам. Как во сне, не очень понимая — зачем. Но алкогольный хмель отказывался выветриваться, и непривычное для него состояние затуманенного рассудка хоть и бесило, но не позволяло остановиться. Даже когда он поднял руку, чтобы стукнуть в дверь, в последнюю секунду озаренный внезапной мыслью — а вдруг Белл там не один, — все равно не остановился. Потому что пока шел, успел себя накрутить. И не вопросом «кто кому зачем нужен». А вполне определенным ответом — зачем и как лично ему сейчас нужен Беллами.
Дверь открылась сразу. Как будто его ждали. Или не его.
— Войти можно? — бухнул он, не дожидаясь закономерного вопроса «что случилось?»
— Тебе сегодня все можно, — ошарашенно отозвался хозяин и открыл дверь пошире.
Совсем все? Совсем-совсем?
Мерфи все же хватило остатков соображалки окинуть взглядом каюту, прежде чем снова открывать рот. Никого. Тусклый свет маленького светильника на стене, куча каких-то железок в углу, табурет и застеленная одеялом постель, на которую с утра даже не присаживались, судя по всему.
— Ты что, все это время дверь подпирал? — не задумавшись, спросил он, сглатывая неизвестно откуда взявшийся комок в горле.
— Джон, что с тобой? — не ответил Беллами и сделал то, чего ему не стоило делать. Схватил Мерфи за плечи и развернул к себе, вцепился взглядом, то ли испуганным, то ли взволнованным, то ли странно радостным, то ли все это вместе. — Все нормально?
А что с ним? Все нормально, конечно. Просто почему-то руки дрожат. И почему-то совсем не хочется ничего говорить, а хочется, чтобы Беллами это понял, не задавал вопросов и тоже не говорил ничего, хочется просто почувствовать его рядом, близко, вплотную, хочется, чтобы не просто ладони на плечах, хочется чего-то больше, куда больше, чем тот может и хочет ему давать. И это так глупо, так безнадежно. Настолько безнадежно, что Мерфи трезвеет стремительно и необратимо, и осознание идиотизма происходящего заставляет его рвануться обратно в сторону двери, прочь от этих рук, от этого непонятного взгляда, от этих приоткрытых губ, от бархатного голоса, от всей этой дурацкой затеи — как он только на это купился! Надо ж было додуматься.
— Отпусти, — бросает Мерфи, пытаясь высвободиться, и сам слышит, как дрожит голос, и это бесит сильнее, чем вся ситуация, в которую он вляпался по собственной глупости.
Страница 3 из 8
