Фандом: Сотня. Логическое и сюжетное продолжение «Тортика». Все же знают, что бывает с тортиками на день рождения. И заодно Мерфи колется, что загадал, когда свечку на том тортике задул. Постчетвертый сезон, продолжение цикла о Кольце.
Добавить в моё избранное
28 мин, 53 сек 12907
— Убери руки!
Но Беллами рук не убирает, а сжимает пальцы сильнее, и вырваться можно, только ударив его в солнечное сплетение, выше рука не поднимется, и когда от неожиданности тот пропускает удар и с коротким вскриком складывается пополам, хватая ртом воздух, Мерфи все-таки вырывается, но вместо того, чтобы уйти, пока не держат, прислоняется к двери спиной, борясь с подгибающимися коленями, и пытается отдышаться, чтобы голос больше не дрожал.
— Прости, — выдыхает он тихо в ответ на не изменившийся от удара странный взгляд все еще согнутого Беллами, и внутри все сжимается от того, что только что зачем-то причинил ему боль. — Я не хотел. Не знаю, зачем меня принесло, не знаю, что накатило. Самогон… Прости, я пойду.
— Нет.
Беллами с усилием стремительно выпрямляется, делает шаг вперед, упирается ладонью в дверь, наваливается всем весом.
— Никуда не пойдешь, пока не скажешь, зачем ты здесь.
Вот он, совсем рядом. И его тепло, то, которое так хочет ощутить Мерфи, чувствуется даже без прикосновений. Его сбившееся дыхание прямо в лицо, как ветерок, пахнет почему-то костром и травой, которых никак не может быть на Кольце. Даже Эмори больше не пахнет травами, как Белл умудрился сохранить этот земной запах?
— Джон!
Мерфи поднимает руку, понимая, что этого делать нельзя, но все равно поднимает, аккуратно кладет на затылок Беллами, впервые ощущая меж пальцев жестковатые пряди его черных волос — непривычно короткие, упругие, пружинящие в ладонь, — сгребает их так, как никогда не позволял себе ни с Онтари, ни с Эмори, ни даже с той длинноволосой девчонкой в лесу около лагеря, в самом начале, с силой притягивает к себе и тянется сам. Поцелуй получается неловкий, быстрый и злой, но Беллами не отшатывается, не отталкивает, не сопротивляется — кажется, он просто не успевает осознать, что происходит, когда Мерфи сам отпихивает его.
— За этим! — бросает он и на этот раз открывает дверь, пока Беллами приходит в себя. Злость на то, что впервые за долгое время позволил эмоциям взять верх над рассудком, на Эмори, которая отправила его сюда, сама не зная, на что толкает, на Беллами, который должен был ответить еще на удар — тем же, а уж сейчас и вовсе по стенке должен был размазать, и еще злость безадресная, бессмысленная, просто-в-пространство-злость, острая как нож, мешает дышать. А может, он все еще от поцелуя не отошел, и дышать ему мешает именно это.
Рывок за руку назад внезапен, снова закрывшаяся дверь негромко ударяет, словно по голове, и опять за спиной холодный металл, и опять подгибаются колени. Кажется, Беллами тоже наконец разозлился и «размазать по стенке» все-таки воплотит. Мерфи не пытается сопротивляться и не хочет смотреть Беллами в глаза, а потому закрывает свои и молча ждет удара.
И когда по щеке куда-то в волосы скользит ласковая ладонь, он вздрагивает сильнее, чем если бы его и правда ударили, а когда губы накрывают мягкие губы Беллами, еще и дыхание останавливается.
Беллами дышит тяжело, но не зло, это вовсе не зло, вдруг понимает Мерфи, и губы его жадные, но не грубые, это вовсе не грубость, осознает Мерфи, это сила, это то же желание, что и его разрывает изнутри, и руки Беллами на его плечах, груди, шее — убери оттуда руку, идиот, нет, положи обратно и никогда не убирай, черт с ним, хоть придуши, просит Мерфи, только не убирай, и пальцы уже путаются в кудрях, и как-то сами собой уже забираются под почему-то чуть влажную ткань футболки, и ощущают горячую гладкую кожу и почти каменные мышцы — да Белл весь натянут, как струна, думает Мерфи, как и он сам, и спина под руками тоже теплая, гладкая и такая же каменная, и его суматошные касания вызывают дрожь и у Беллами, и у него самого.
Ладони Беллами соскальзывают с его плеч, оглаживают грудь, спускаются ниже, натыкаются на ремень, обегают вдоль, обнимая за пояс, притягивают так, что Мерфи оказывается прижатым к нему всем телом, и можно бы отстраниться, но зачем? Он стискивает руки за спиной Беллами, а глаза так и не открывает, потому что лицо того по-прежнему близко, потому что он выдыхает прямо в губы Мерфи «Джон!» и целует снова, крепче и все настойчивее, и на этот раз совсем по-настоящему, проскальзывая языком глубже, словно пробуя рот Мерфи на вкус, и каждое его прикосновение к языку, щекам, зубам отдается искрами где-то в груди и значительно ниже. Он прижимается все плотнее, и уже понятно, что он хочет того же. Да Белл же пьян, доходит до Мерфи, просто пьян, и не соображает, кто перед ним, а когда проспится и поймет…
— Пожалуйста.
Горячий выдох в щеку заставляет Мерфи прервать неуместные трезвые, но обрывочные размышления, открыть-таки глаза и встретить ясный шальной взгляд. Все он соображает, думает Мерфи. Так не бывает, сопротивляется он сам себе. Это слишком хорошо даже для сегодняшнего сказочного вечера. Это все шутка. Только вот Беллами не смеется.
Но Беллами рук не убирает, а сжимает пальцы сильнее, и вырваться можно, только ударив его в солнечное сплетение, выше рука не поднимется, и когда от неожиданности тот пропускает удар и с коротким вскриком складывается пополам, хватая ртом воздух, Мерфи все-таки вырывается, но вместо того, чтобы уйти, пока не держат, прислоняется к двери спиной, борясь с подгибающимися коленями, и пытается отдышаться, чтобы голос больше не дрожал.
— Прости, — выдыхает он тихо в ответ на не изменившийся от удара странный взгляд все еще согнутого Беллами, и внутри все сжимается от того, что только что зачем-то причинил ему боль. — Я не хотел. Не знаю, зачем меня принесло, не знаю, что накатило. Самогон… Прости, я пойду.
— Нет.
Беллами с усилием стремительно выпрямляется, делает шаг вперед, упирается ладонью в дверь, наваливается всем весом.
— Никуда не пойдешь, пока не скажешь, зачем ты здесь.
Вот он, совсем рядом. И его тепло, то, которое так хочет ощутить Мерфи, чувствуется даже без прикосновений. Его сбившееся дыхание прямо в лицо, как ветерок, пахнет почему-то костром и травой, которых никак не может быть на Кольце. Даже Эмори больше не пахнет травами, как Белл умудрился сохранить этот земной запах?
— Джон!
Мерфи поднимает руку, понимая, что этого делать нельзя, но все равно поднимает, аккуратно кладет на затылок Беллами, впервые ощущая меж пальцев жестковатые пряди его черных волос — непривычно короткие, упругие, пружинящие в ладонь, — сгребает их так, как никогда не позволял себе ни с Онтари, ни с Эмори, ни даже с той длинноволосой девчонкой в лесу около лагеря, в самом начале, с силой притягивает к себе и тянется сам. Поцелуй получается неловкий, быстрый и злой, но Беллами не отшатывается, не отталкивает, не сопротивляется — кажется, он просто не успевает осознать, что происходит, когда Мерфи сам отпихивает его.
— За этим! — бросает он и на этот раз открывает дверь, пока Беллами приходит в себя. Злость на то, что впервые за долгое время позволил эмоциям взять верх над рассудком, на Эмори, которая отправила его сюда, сама не зная, на что толкает, на Беллами, который должен был ответить еще на удар — тем же, а уж сейчас и вовсе по стенке должен был размазать, и еще злость безадресная, бессмысленная, просто-в-пространство-злость, острая как нож, мешает дышать. А может, он все еще от поцелуя не отошел, и дышать ему мешает именно это.
Рывок за руку назад внезапен, снова закрывшаяся дверь негромко ударяет, словно по голове, и опять за спиной холодный металл, и опять подгибаются колени. Кажется, Беллами тоже наконец разозлился и «размазать по стенке» все-таки воплотит. Мерфи не пытается сопротивляться и не хочет смотреть Беллами в глаза, а потому закрывает свои и молча ждет удара.
И когда по щеке куда-то в волосы скользит ласковая ладонь, он вздрагивает сильнее, чем если бы его и правда ударили, а когда губы накрывают мягкие губы Беллами, еще и дыхание останавливается.
Беллами дышит тяжело, но не зло, это вовсе не зло, вдруг понимает Мерфи, и губы его жадные, но не грубые, это вовсе не грубость, осознает Мерфи, это сила, это то же желание, что и его разрывает изнутри, и руки Беллами на его плечах, груди, шее — убери оттуда руку, идиот, нет, положи обратно и никогда не убирай, черт с ним, хоть придуши, просит Мерфи, только не убирай, и пальцы уже путаются в кудрях, и как-то сами собой уже забираются под почему-то чуть влажную ткань футболки, и ощущают горячую гладкую кожу и почти каменные мышцы — да Белл весь натянут, как струна, думает Мерфи, как и он сам, и спина под руками тоже теплая, гладкая и такая же каменная, и его суматошные касания вызывают дрожь и у Беллами, и у него самого.
Ладони Беллами соскальзывают с его плеч, оглаживают грудь, спускаются ниже, натыкаются на ремень, обегают вдоль, обнимая за пояс, притягивают так, что Мерфи оказывается прижатым к нему всем телом, и можно бы отстраниться, но зачем? Он стискивает руки за спиной Беллами, а глаза так и не открывает, потому что лицо того по-прежнему близко, потому что он выдыхает прямо в губы Мерфи «Джон!» и целует снова, крепче и все настойчивее, и на этот раз совсем по-настоящему, проскальзывая языком глубже, словно пробуя рот Мерфи на вкус, и каждое его прикосновение к языку, щекам, зубам отдается искрами где-то в груди и значительно ниже. Он прижимается все плотнее, и уже понятно, что он хочет того же. Да Белл же пьян, доходит до Мерфи, просто пьян, и не соображает, кто перед ним, а когда проспится и поймет…
— Пожалуйста.
Горячий выдох в щеку заставляет Мерфи прервать неуместные трезвые, но обрывочные размышления, открыть-таки глаза и встретить ясный шальной взгляд. Все он соображает, думает Мерфи. Так не бывает, сопротивляется он сам себе. Это слишком хорошо даже для сегодняшнего сказочного вечера. Это все шутка. Только вот Беллами не смеется.
Страница 4 из 8
