Фандом: Сотня. Логическое и сюжетное продолжение «Тортика». Все же знают, что бывает с тортиками на день рождения. И заодно Мерфи колется, что загадал, когда свечку на том тортике задул. Постчетвертый сезон, продолжение цикла о Кольце.
Добавить в моё избранное
28 мин, 53 сек 12908
Он смотрит тревожно и настойчиво, и видно, что у него тоже голова кругом идет, но он все понимает, чего-то ждет и чего-то боится. Но Беллами ведь не умеет бояться. Это Мерфи кажется.
— Джон… можно?
— Тебе сегодня все можно, — сдавленно повторяет он, потому что не знает, о чем тот спрашивает, но знает, что сейчас позволит Беллами все, что угодно. Он соображает, что происходит, только вот контролировать это не может — или не хочет.
Беллами осторожно, но уверенно стаскивает с него растянутый джемпер, под которым Мерфи ничего не носит, и так же осторожно берется за пряжку ремня. Страшно неловко, но приятно чувствовать его руки на своем теле, ощущать, как соскальзывают резко ставшие тесными штаны, белье, как Беллами одной рукой придерживает его, чтобы не потерял равновесие, а второй аккуратно расшнуровывает его ботинки, помогает освободиться и от них, и от штанов окончательно, и это и смешно, и страшно, и уютно, и будоражаще. И что одежды на нем больше не осталось, тоже страшно и неловко, ведь он знает, что разочарует, потому что некрасивый, потому что кожа бледная, потому что у него нет той соблазнительной рельефности мышц, как под все еще золотистой кожей когда-то загорелого Беллами — тот как раз демонстрирует всю эту красоту, торопливо срывая свою футболку, так и не поднимаясь на ноги, стоя на коленях перед ним — это какой-то сон, так не бывает. Беллами не сводит с него сумасшедших глаз, в которых бьется карее пламя, обжигая, возбуждая, обещая что-то совершенно непредставляемое, Мерфи под этим пламенем окончательно загорается, и ему уже на все плевать, он не разочаровал, ему наконец есть чем гордиться — Беллами переводит взгляд туда, ниже, и восхищение на его лице и приятно, и смущает, и вызывает совершенно безумное желание…
— Я не умею этого делать, — тихо говорит Беллами, смотрит снова в лицо и вдруг, не отводя глаз, касается губами поднявшегося члена Мерфи, не прикасаясь руками, просто проводит приоткрытым ртом по стволу снизу вверх, языком скользит вкруг по головке, словно пытается распробовать, и Мерфи хочет вцепиться в гладкую стену за спиной, потому что чувствует, что сейчас или упадет, или закричит, или кончит вот прямо так, стоя, от еще одного прикосновения, от еще одной секунды под этим горящим взглядом снизу вверх.
— Стой. Я не понял, кто здесь тортик? — хрипло говорит он первое, что приходит в голову, и уворачивается от этих восхитительно нежных губ. Не так быстро. — Моя очередь.
Он сам себе удивляется, ведь мгновение назад и пошевельнуться не мог, откуда только что взялось. Решительно хватается за эти широкие плечи, заставляет встать на ноги, опускается на колени сам и повторяет все, что только что делал с ним Беллами: расстегивает пряжку ремня, застежку на штанах, попутно не может удержаться и целует эту золотистую кожу, пересчитывая губами четкие твердые «кубики» на животе, делает усилие над собой и не закрывает смущенно глаза, чего уж теперь смущаться: быстро, не зацикливаясь, скользит взглядом по напряженному члену — кажется, он такой же золотистый, точено красивый, как и весь Белл; переводит взгляд и руки ниже, помогает переступить одежду, благо тот босиком и не надо возиться со шнуровкой, он бы сейчас обязательно запутался, так трясутся руки.
— Я тоже не умею, — так же хрипло признается он, обнимает ладонями за пояс, скользит ими по изгибу поясницы, кладет на как специально под его руки вылепленные ягодицы, притягивает ближе и сперва, едва дотрагиваясь, целует бедро Беллами там, где нежная кожа почти без волосков, слышит, как тот прерывисто вздыхает, это подбадривает, и тогда он перемещается правее, касается губами яичек, осторожно захватывает одно, это такое забавное ощущение, перекатывать его во рту, но он все время помнит, что может и причинить боль, а потому не позволяет себе увлечься и расслабиться. Нежно перебирает губами, выпускает, хватает уже более уверенно второе, ласкает языком, слышит, как срывается дыхание Беллами, выпускает снова и, не позволяя себе задуматься, обхватывает губами головку, пробует на языке, вбирает глубже, осознавая вкус, понимая, что неприятных ощущений нет, хотя подсознательно он их опасался, но это же Белл, как он может быть неприятным?
— Вот черт… — едва слышно шепчет тот, и его рука оказывается в волосах, гладит и перебирает недавно остриженные пряди, он чуть отталкивает, и тут же выскальзывает, заставляет подняться и вдруг подхватывает на руки. Давно-давно, в какой-то из прошлых жизней, Мерфи видел, как Белл носит на руках своих девчонок, однажды на спор поднимает двух сразу — ненадолго и чуть не роняет, но поднимает же. Тогда Мерфи считал, что большей глупости не придумаешь — таскать на руках такую тяжесть, ради чего бы, если только похвастаться. А девчонкам нравилось… Теперь он понимает — чем. Это как-то неправильно, он же не девчонка, но так здорово, что черт с ней, с неправильностью. Белл хочет повыпендриваться — пусть, а ему хочется почувствовать себя таким вот важным и желанным, что аж на руках носят…
— Джон… можно?
— Тебе сегодня все можно, — сдавленно повторяет он, потому что не знает, о чем тот спрашивает, но знает, что сейчас позволит Беллами все, что угодно. Он соображает, что происходит, только вот контролировать это не может — или не хочет.
Беллами осторожно, но уверенно стаскивает с него растянутый джемпер, под которым Мерфи ничего не носит, и так же осторожно берется за пряжку ремня. Страшно неловко, но приятно чувствовать его руки на своем теле, ощущать, как соскальзывают резко ставшие тесными штаны, белье, как Беллами одной рукой придерживает его, чтобы не потерял равновесие, а второй аккуратно расшнуровывает его ботинки, помогает освободиться и от них, и от штанов окончательно, и это и смешно, и страшно, и уютно, и будоражаще. И что одежды на нем больше не осталось, тоже страшно и неловко, ведь он знает, что разочарует, потому что некрасивый, потому что кожа бледная, потому что у него нет той соблазнительной рельефности мышц, как под все еще золотистой кожей когда-то загорелого Беллами — тот как раз демонстрирует всю эту красоту, торопливо срывая свою футболку, так и не поднимаясь на ноги, стоя на коленях перед ним — это какой-то сон, так не бывает. Беллами не сводит с него сумасшедших глаз, в которых бьется карее пламя, обжигая, возбуждая, обещая что-то совершенно непредставляемое, Мерфи под этим пламенем окончательно загорается, и ему уже на все плевать, он не разочаровал, ему наконец есть чем гордиться — Беллами переводит взгляд туда, ниже, и восхищение на его лице и приятно, и смущает, и вызывает совершенно безумное желание…
— Я не умею этого делать, — тихо говорит Беллами, смотрит снова в лицо и вдруг, не отводя глаз, касается губами поднявшегося члена Мерфи, не прикасаясь руками, просто проводит приоткрытым ртом по стволу снизу вверх, языком скользит вкруг по головке, словно пытается распробовать, и Мерфи хочет вцепиться в гладкую стену за спиной, потому что чувствует, что сейчас или упадет, или закричит, или кончит вот прямо так, стоя, от еще одного прикосновения, от еще одной секунды под этим горящим взглядом снизу вверх.
— Стой. Я не понял, кто здесь тортик? — хрипло говорит он первое, что приходит в голову, и уворачивается от этих восхитительно нежных губ. Не так быстро. — Моя очередь.
Он сам себе удивляется, ведь мгновение назад и пошевельнуться не мог, откуда только что взялось. Решительно хватается за эти широкие плечи, заставляет встать на ноги, опускается на колени сам и повторяет все, что только что делал с ним Беллами: расстегивает пряжку ремня, застежку на штанах, попутно не может удержаться и целует эту золотистую кожу, пересчитывая губами четкие твердые «кубики» на животе, делает усилие над собой и не закрывает смущенно глаза, чего уж теперь смущаться: быстро, не зацикливаясь, скользит взглядом по напряженному члену — кажется, он такой же золотистый, точено красивый, как и весь Белл; переводит взгляд и руки ниже, помогает переступить одежду, благо тот босиком и не надо возиться со шнуровкой, он бы сейчас обязательно запутался, так трясутся руки.
— Я тоже не умею, — так же хрипло признается он, обнимает ладонями за пояс, скользит ими по изгибу поясницы, кладет на как специально под его руки вылепленные ягодицы, притягивает ближе и сперва, едва дотрагиваясь, целует бедро Беллами там, где нежная кожа почти без волосков, слышит, как тот прерывисто вздыхает, это подбадривает, и тогда он перемещается правее, касается губами яичек, осторожно захватывает одно, это такое забавное ощущение, перекатывать его во рту, но он все время помнит, что может и причинить боль, а потому не позволяет себе увлечься и расслабиться. Нежно перебирает губами, выпускает, хватает уже более уверенно второе, ласкает языком, слышит, как срывается дыхание Беллами, выпускает снова и, не позволяя себе задуматься, обхватывает губами головку, пробует на языке, вбирает глубже, осознавая вкус, понимая, что неприятных ощущений нет, хотя подсознательно он их опасался, но это же Белл, как он может быть неприятным?
— Вот черт… — едва слышно шепчет тот, и его рука оказывается в волосах, гладит и перебирает недавно остриженные пряди, он чуть отталкивает, и тут же выскальзывает, заставляет подняться и вдруг подхватывает на руки. Давно-давно, в какой-то из прошлых жизней, Мерфи видел, как Белл носит на руках своих девчонок, однажды на спор поднимает двух сразу — ненадолго и чуть не роняет, но поднимает же. Тогда Мерфи считал, что большей глупости не придумаешь — таскать на руках такую тяжесть, ради чего бы, если только похвастаться. А девчонкам нравилось… Теперь он понимает — чем. Это как-то неправильно, он же не девчонка, но так здорово, что черт с ней, с неправильностью. Белл хочет повыпендриваться — пусть, а ему хочется почувствовать себя таким вот важным и желанным, что аж на руках носят…
Страница 5 из 8
