Фандом: Ориджиналы. Во время разборки пустующей квартирки приятели нашли дневник их умершей подруги. Что же хранит в себе таинственная коричневая папка?
Добавить в моё избранное
9 мин, 26 сек 1576
— «О Хосе», — нараспев прочитал пожилой человек с серебристыми волосами. Так гласило название темно коричневой папки, которую он держал в руках. Из соседней комнаты послышался грохот и негромкое «черт возьми». Он обернулся к распахнутой настежь двери в гостиную и громко сказал: — Хотелось бы верить, что здесь нет ничего плохого. Вы ведь не позорили имя избранника Марии?
— Не делал ничего, что бы могло набросить тень на это доброе имя, — поспешил ответить тот, к кому обращался первый, выныривая из-под завалов старых бумаг, пыльный, возмущенный и чихающий. — Представляете, коллега, на меня упали ноты! Никогда я не получал такого оскорбления от того, что меня кормит вот уже сорок лет. Интересно, она не пользовалась ими, что ли? Это ведь великолепные ноты произведений, которые она в совершенстве знала. Тут и из опер, и популярное… Смотрите-ка, сколько Пиаф! Я и не думал, что она может спеть ее репертуар. Извините: могла… Да. Время надо помнить.
— Абсолютная ерунда! — возразил первый, заботливо «помогая» другу отряхнуться от пыли еще не вытертой папкой. — Или вы хотите сказать, что, перейдя в высшее состояние, она растеряла свои навыки? Она до сих пор умеет петь! Ну, хотя бы на дисках…
— Утешаете… — проворчал обсыпанный пылью, словно сахарной пудрой, старик, отскакивая от собеседника подальше и принимаясь выбивать частички из себя так же, как и из ковра часом ранее. — Не надо надо мной издеваться, Хосе. Вы прекрасно знаете, что умерших не вернешь. Вы не хуже меня это знаете. Может, даже и лучше… Что это у вас? — он подошел к другу и, взяв у него из рук папку, прочитал название. — А почему вы думаете, что там обо мне? Мы ведь с вами тезки. И коллеги, к тому же.
— Сомневаюсь, что мы с ней пересекались, — покачал головой Хосе. — И, смотрите, тут еще с краешку подписано: де Сольеро. Такая фамилия только у вас, друг мой. Мне моя еще не надоела. Тем более, что я известен больше вашего.
— Обижаете! — воскликнул де Сольеро, и оба рассмеялись. Они, познакомившись давным-давно, а подружившись девять лет назад, никак не могли отвыкнуть от привычки соперничать между собой. У каждого свой уровень. Де Сольеро, будучи далеко не посредственным тенором, все же не мог состязаться с Паваротти или Доминго, а его друг по собственной инициативе почти оставил сцену, предоставив колоссам современной оперы биться один на один. Но вот появился на горизонте его сверстник, его тезка, его коллега, и началась крепкая дружба, схожая с его дружбой с остальными двумя тенорами. Он сам проявил инициативу, написав де Сольеро, тогда тяжело больному, поздравление с днем рождения. В этом они тоже были похожи: оба переболели лейкемией. И, зная, через что прошел каждый, они сдружились еще больше.
Жизнерадостные, веселые, с трогательно недоуменным выражением добрых карих глаз, они были похожи, словно два карандаша из коробки. Только один был синим, и им пользовались больше, а второй — красным: им делали только пометки на полях. И здесь являлось различие: синий сточился больше, отдав бумаге весь свой грифель, свою душу. Не все ушло на текст: недавно он упал с большой высоты и переломился внутри несколько раз. Это существенно сократило его жизнь. А красному еще многое осталось сделать, чтобы сточиться окончательно, так что его судьба не внушала опасений. Но, как всякий друг, он боялся за синего…
— Так вы думаете, что там может быть что-то интересное? — скептически подняв бровь, спросил де Сольеро. — Не факт, что это представляет какую-то ценность. У нее было обыкновение неожиданно заводить дневник и записывать там всякую всячину. А потом терять, да.
— Но эта папка увесистая, — возразил Хосе, играя веревочками, удерживающими бумаги внутри. — Вы ведь не станете с этим спорить. И такая… — он запнулся, стыдливо избегая некрасивых эпитетов, — упитанная, что ли… В любом случае, вы должны посмотреть, что внутри. Я, конечно, не настаиваю на своем непременном участии в этом деле, но надеюсь на вашу вежливость.
— Я с большим удовольствием потрепал бы вас за ухо, — с издевательской улыбкой заметил де Сольеро. — Но боюсь, что картина двух дерущихся теноров ошеломит не только Луи, но и Хуана. Они сказали, что приедут через час, а с момента разговора с ними прошло уже двадцать минут.
— Тогда развязывайте папку! — воскликнул Хосе, весело сверкая немного водянистыми глазами. Де Сольеро, не став больше спорить, подцепил узел остро наточенным карандашом, лежавшим на письменном столе, и потянул за петельки. Изумленным взорам певцов предстала внушительная кипа бумаг, которую можно было с натяжкой назвать личным делом. Де Сольеро быстрым движением человека, привыкшего работать с бумагами, пролистал страницы и выудил на свет божий один из листов.
— Запись от двадцать шестого декабря 1985 года, — прочитал он дикторским голосом. — «Не далее как вчера состоялся очередной рождественский концерт в Венской опере»…
— Не делал ничего, что бы могло набросить тень на это доброе имя, — поспешил ответить тот, к кому обращался первый, выныривая из-под завалов старых бумаг, пыльный, возмущенный и чихающий. — Представляете, коллега, на меня упали ноты! Никогда я не получал такого оскорбления от того, что меня кормит вот уже сорок лет. Интересно, она не пользовалась ими, что ли? Это ведь великолепные ноты произведений, которые она в совершенстве знала. Тут и из опер, и популярное… Смотрите-ка, сколько Пиаф! Я и не думал, что она может спеть ее репертуар. Извините: могла… Да. Время надо помнить.
— Абсолютная ерунда! — возразил первый, заботливо «помогая» другу отряхнуться от пыли еще не вытертой папкой. — Или вы хотите сказать, что, перейдя в высшее состояние, она растеряла свои навыки? Она до сих пор умеет петь! Ну, хотя бы на дисках…
— Утешаете… — проворчал обсыпанный пылью, словно сахарной пудрой, старик, отскакивая от собеседника подальше и принимаясь выбивать частички из себя так же, как и из ковра часом ранее. — Не надо надо мной издеваться, Хосе. Вы прекрасно знаете, что умерших не вернешь. Вы не хуже меня это знаете. Может, даже и лучше… Что это у вас? — он подошел к другу и, взяв у него из рук папку, прочитал название. — А почему вы думаете, что там обо мне? Мы ведь с вами тезки. И коллеги, к тому же.
— Сомневаюсь, что мы с ней пересекались, — покачал головой Хосе. — И, смотрите, тут еще с краешку подписано: де Сольеро. Такая фамилия только у вас, друг мой. Мне моя еще не надоела. Тем более, что я известен больше вашего.
— Обижаете! — воскликнул де Сольеро, и оба рассмеялись. Они, познакомившись давным-давно, а подружившись девять лет назад, никак не могли отвыкнуть от привычки соперничать между собой. У каждого свой уровень. Де Сольеро, будучи далеко не посредственным тенором, все же не мог состязаться с Паваротти или Доминго, а его друг по собственной инициативе почти оставил сцену, предоставив колоссам современной оперы биться один на один. Но вот появился на горизонте его сверстник, его тезка, его коллега, и началась крепкая дружба, схожая с его дружбой с остальными двумя тенорами. Он сам проявил инициативу, написав де Сольеро, тогда тяжело больному, поздравление с днем рождения. В этом они тоже были похожи: оба переболели лейкемией. И, зная, через что прошел каждый, они сдружились еще больше.
Жизнерадостные, веселые, с трогательно недоуменным выражением добрых карих глаз, они были похожи, словно два карандаша из коробки. Только один был синим, и им пользовались больше, а второй — красным: им делали только пометки на полях. И здесь являлось различие: синий сточился больше, отдав бумаге весь свой грифель, свою душу. Не все ушло на текст: недавно он упал с большой высоты и переломился внутри несколько раз. Это существенно сократило его жизнь. А красному еще многое осталось сделать, чтобы сточиться окончательно, так что его судьба не внушала опасений. Но, как всякий друг, он боялся за синего…
— Так вы думаете, что там может быть что-то интересное? — скептически подняв бровь, спросил де Сольеро. — Не факт, что это представляет какую-то ценность. У нее было обыкновение неожиданно заводить дневник и записывать там всякую всячину. А потом терять, да.
— Но эта папка увесистая, — возразил Хосе, играя веревочками, удерживающими бумаги внутри. — Вы ведь не станете с этим спорить. И такая… — он запнулся, стыдливо избегая некрасивых эпитетов, — упитанная, что ли… В любом случае, вы должны посмотреть, что внутри. Я, конечно, не настаиваю на своем непременном участии в этом деле, но надеюсь на вашу вежливость.
— Я с большим удовольствием потрепал бы вас за ухо, — с издевательской улыбкой заметил де Сольеро. — Но боюсь, что картина двух дерущихся теноров ошеломит не только Луи, но и Хуана. Они сказали, что приедут через час, а с момента разговора с ними прошло уже двадцать минут.
— Тогда развязывайте папку! — воскликнул Хосе, весело сверкая немного водянистыми глазами. Де Сольеро, не став больше спорить, подцепил узел остро наточенным карандашом, лежавшим на письменном столе, и потянул за петельки. Изумленным взорам певцов предстала внушительная кипа бумаг, которую можно было с натяжкой назвать личным делом. Де Сольеро быстрым движением человека, привыкшего работать с бумагами, пролистал страницы и выудил на свет божий один из листов.
— Запись от двадцать шестого декабря 1985 года, — прочитал он дикторским голосом. — «Не далее как вчера состоялся очередной рождественский концерт в Венской опере»…
Страница 1 из 3
