Фандом: Ориджиналы. Во время разборки пустующей квартирки приятели нашли дневник их умершей подруги. Что же хранит в себе таинственная коричневая папка?
Добавить в моё избранное
9 мин, 26 сек 1577
«Очередной» надо через е писать…«Пригласили, как всегда, Хосе, а он не замедлил предложить кандидатуру своего скромного Мака». Откуда она узнала, что я иногда называл ее так? «Выступление прошло на ура, публика довольна, все счастливы, Хосе — нет… Думаю, это из-за Шарлотты. Милли была бы копией отца, если бы не материнские рыжие волосы. Он постоянно думает о ней. Подарила ему плед. Обрадовался, но ненадолго. Вновь ушел в себя. До половины пятого сидел в гостиной, уткнувшись носом в подарок и мрачно глядя в камин. Как хочется развеселить его!»
— Записи представляют определенный интерес, — заявил Хосе, доставая из нагрудного кармана очки и придирчиво рассматривая страницы. — Странно, что она писала не на испанском, а на итальянском. От этого предложения выглядят ломанными, составленными учеником третьего класса. Как будто не хотела, чтобы это прочитали вы и ее или ваш импресарио. Вывод: она боялась, что вы можете узнать оттуда что-то компрометирующее ее. Почитаем дальше?
— Хорошо, — де Сольеро наугад вытянул еще одну страницу. — Запись от седьмого/восьмого июля 1986 года. «Хосе чувствует себя неважно. Сказывается напряжение, связанное с» Любовным напитком«. Сегодня в пять должен петь в Ла Скала. Надеюсь, до этого времени он придет в себя». Позже: «Una furtiva»… великолепна. Он замечательно понимает своего героя, не перевоплощается в него, как другие певцы, а остается самим собой. Кажется, я видела в его глазах слезы, когда он пел эту арию. Немудрено: она наконец-то далась ему. И я, сидя в зале, плакала вместе с ним: мне ли не знать, сколько трудов было потрачено на эту оперу?«Еще позже:» Только что узнала о случившемся. Бедный Хосе! Несчастная Эмилия! Хотела полететь в Мадрид, но Хуан не пустил. Сказал, что певцу сейчас не до меня. Он Мак пустенькой дурочкой считает, что ли? Я ведь поддержать, помолчать вместе… Но не судьба, видно«.»
Де Сольеро замолчал. По щекам текли непрошеные слезы, и он попытался отвернуться от друга, но тот мягко удержал его, смотря прямо в глаза и беззвучно шевеля губами. В свое время он тоже потерял всех, но тогда нашлись люди, сумевшие дать ему почувствовать, что он все еще может рассчитывать на поддержку. А Хосе пришлось хуже: он сразу ощутил себя главой семьи. Это ему пришлось заниматься похоронами, ему — успокаивать пятилетнюю дочурку, ему — улаживать вопросы с выступлениями. И ни одного человека рядом.
— Если бы Хуан знал, как мне ее тогда не хватало… — прошептал де Сольеро, аккуратно вытирая слезы. — Если бы он только знал, чего мне стоило не бросить все и не уехать к ней, чтобы услышать ее чудесный голос, говорящий что-нибудь постороннее, а не только о смерти. Он бы отпустил ее в Мадрид.
— Давайте дальше! — прервал его размышления Хосе. — Зацикливаться на этом эпизоде, я думаю, не надо. Это всего лишь часть жизни, коллега. Рождение, смерть — естественные процессы. Дайте-ка мне какой-нибудь лист. — Он взял страницу и, откинув назад голову и подняв брови, начал читать, копируя манеру де Сольеро: — Запись от девятого ноября четвертого года. «Сегодня навестила Хосе. Ему тесно в этой больнице, где все заботятся только о том, чтобы больные не погибли и не навредили репутации клиники. Здесь, как мне кажется, нечего делать. Лишь иногда их вывозят в сад. Те, кто еще могут ходить, вольны делать это, когда вздумается, а вот прикованным к креслу сделан строгий график: не меньше и не больше часа в день. Чаще всего они гуляют два раза: в полдень и в шесть часов. Прогулки длятся полчаса. Принесла Хосе немного новых книг. Надеюсь, он не заглотнет их, как делает обычно. Видела Дину. Как обычно, не отходит от Хосе. И смотрит на него таким странным взглядом… Не нравится мне она. Тем не менее, попросила ее иногда включать больному диски с записями его тезки и одногодки и нашего коллеги. Надеюсь, ему понравится». Подождите, — перебил Хосе сам себя. — Лидия вам приносила мои записи?
— Верно, — де Сольеро засмеялся. — Это напоминало мне о том, что вы тоже болели лейкемией и вылечились. А я, признаться, немного захирел в одиночестве. Лидия, пытаясь вернуть меня к жизни, дарила много дисков, но зацепил меня почему-то ваш. И лишь потом я прочитал вашу биографию.
— А, — коротко сказал тенор, возвращаясь к листу и быстро просматривая его содержание. — Понятно. «… вроде бы, обрадовался. А у меня мелькнула шальная мысль»… А дальше, кажется, неразборчиво…
— Неразборчиво? — переспросил де Сольеро, с глубоким вниманием слушавший этот отрывок. — Не верю. Отдайте листок. Я сам прочитаю… Ну вот! От тринадцатого ноября есть! Что я говорил? «Набралась нахальства, терпения и смелости и позвонила этому самому тезке. Что удивительно, он ответил, хотя мне и пришлось ждать десять минут, пока секретарь его нашла. Услышав о моей просьбе, он сначала засмеялся, потом удивился и только потом заинтересовался. По его мнению, он должен будет написать Хосе письмо на электронную почту и прислать. Ему потребовался повод.
— Записи представляют определенный интерес, — заявил Хосе, доставая из нагрудного кармана очки и придирчиво рассматривая страницы. — Странно, что она писала не на испанском, а на итальянском. От этого предложения выглядят ломанными, составленными учеником третьего класса. Как будто не хотела, чтобы это прочитали вы и ее или ваш импресарио. Вывод: она боялась, что вы можете узнать оттуда что-то компрометирующее ее. Почитаем дальше?
— Хорошо, — де Сольеро наугад вытянул еще одну страницу. — Запись от седьмого/восьмого июля 1986 года. «Хосе чувствует себя неважно. Сказывается напряжение, связанное с» Любовным напитком«. Сегодня в пять должен петь в Ла Скала. Надеюсь, до этого времени он придет в себя». Позже: «Una furtiva»… великолепна. Он замечательно понимает своего героя, не перевоплощается в него, как другие певцы, а остается самим собой. Кажется, я видела в его глазах слезы, когда он пел эту арию. Немудрено: она наконец-то далась ему. И я, сидя в зале, плакала вместе с ним: мне ли не знать, сколько трудов было потрачено на эту оперу?«Еще позже:» Только что узнала о случившемся. Бедный Хосе! Несчастная Эмилия! Хотела полететь в Мадрид, но Хуан не пустил. Сказал, что певцу сейчас не до меня. Он Мак пустенькой дурочкой считает, что ли? Я ведь поддержать, помолчать вместе… Но не судьба, видно«.»
Де Сольеро замолчал. По щекам текли непрошеные слезы, и он попытался отвернуться от друга, но тот мягко удержал его, смотря прямо в глаза и беззвучно шевеля губами. В свое время он тоже потерял всех, но тогда нашлись люди, сумевшие дать ему почувствовать, что он все еще может рассчитывать на поддержку. А Хосе пришлось хуже: он сразу ощутил себя главой семьи. Это ему пришлось заниматься похоронами, ему — успокаивать пятилетнюю дочурку, ему — улаживать вопросы с выступлениями. И ни одного человека рядом.
— Если бы Хуан знал, как мне ее тогда не хватало… — прошептал де Сольеро, аккуратно вытирая слезы. — Если бы он только знал, чего мне стоило не бросить все и не уехать к ней, чтобы услышать ее чудесный голос, говорящий что-нибудь постороннее, а не только о смерти. Он бы отпустил ее в Мадрид.
— Давайте дальше! — прервал его размышления Хосе. — Зацикливаться на этом эпизоде, я думаю, не надо. Это всего лишь часть жизни, коллега. Рождение, смерть — естественные процессы. Дайте-ка мне какой-нибудь лист. — Он взял страницу и, откинув назад голову и подняв брови, начал читать, копируя манеру де Сольеро: — Запись от девятого ноября четвертого года. «Сегодня навестила Хосе. Ему тесно в этой больнице, где все заботятся только о том, чтобы больные не погибли и не навредили репутации клиники. Здесь, как мне кажется, нечего делать. Лишь иногда их вывозят в сад. Те, кто еще могут ходить, вольны делать это, когда вздумается, а вот прикованным к креслу сделан строгий график: не меньше и не больше часа в день. Чаще всего они гуляют два раза: в полдень и в шесть часов. Прогулки длятся полчаса. Принесла Хосе немного новых книг. Надеюсь, он не заглотнет их, как делает обычно. Видела Дину. Как обычно, не отходит от Хосе. И смотрит на него таким странным взглядом… Не нравится мне она. Тем не менее, попросила ее иногда включать больному диски с записями его тезки и одногодки и нашего коллеги. Надеюсь, ему понравится». Подождите, — перебил Хосе сам себя. — Лидия вам приносила мои записи?
— Верно, — де Сольеро засмеялся. — Это напоминало мне о том, что вы тоже болели лейкемией и вылечились. А я, признаться, немного захирел в одиночестве. Лидия, пытаясь вернуть меня к жизни, дарила много дисков, но зацепил меня почему-то ваш. И лишь потом я прочитал вашу биографию.
— А, — коротко сказал тенор, возвращаясь к листу и быстро просматривая его содержание. — Понятно. «… вроде бы, обрадовался. А у меня мелькнула шальная мысль»… А дальше, кажется, неразборчиво…
— Неразборчиво? — переспросил де Сольеро, с глубоким вниманием слушавший этот отрывок. — Не верю. Отдайте листок. Я сам прочитаю… Ну вот! От тринадцатого ноября есть! Что я говорил? «Набралась нахальства, терпения и смелости и позвонила этому самому тезке. Что удивительно, он ответил, хотя мне и пришлось ждать десять минут, пока секретарь его нашла. Услышав о моей просьбе, он сначала засмеялся, потом удивился и только потом заинтересовался. По его мнению, он должен будет написать Хосе письмо на электронную почту и прислать. Ему потребовался повод.
Страница 2 из 3
