Фандом: Тайный сыск царя Гороха. Только успешно мы завершили дело о похищении нашей Сивки-Бурки, как на нас свалилось новое. И тоже — конокрадство!
Добавить в моё избранное
7 мин, 35 сек 16416
Завтрак! Святое дело на Руси-матушке. Как, впрочем, и обед с ужином. А уж для нашей бабули это вообще священнодействие. Каждый раз, выходя на завтрак, я думаю, а не на убой ли меня она кормит? И каждый раз прогоняю такие крамольные мысли о Бабе-Яге. Не знаю, что у неё было в прошлом, да и честно говоря, знать не хочу. И всякого, кто посмеет хотя бы словом обмолвиться о криминальной прошлой жизни бабуленьки, упеку на пятнадцать суток. Чтоб неповадно было.
Мы с Митькой дошли до терема Бабы-Яги, где нас уже ждал роскошный завтрак, провожая взглядами нарезавшего круги в небе царя Гороха верхом на Сивке-бурке.
Митька, как всегда, завтракал в сенях, там его ждала заботливо накрытая полотенцем тарелка, полная гречневой каши, больше мне напоминающая огромный таз, чем тарелку.
Я же уселся за стол, который уже заставляла блюдами Баба-Яга. Ох, чего там только не было: каша гречневая с немецкими сосисками, что, как и кофе, который тоже стоял в чашке на столе, любезно поставлял нам Шпицрутенберг, блины с вареньем и сметаной и, наконец, пироги с веригой.
Я с наслаждением начал уплетать гречку, попутно с набитым ртом рассказывая о том, кто всё-таки оказался так называемым «похитителем» Сивки-бурки.
Не успел я добраться до пирогов, как на улице раздался неясный шум. Еремеев со своими ребятами почему-то спешно закрывал ворота на огромный дубовый засов. В этот же момент в терем из сеней влетел Митька:
— Батюшка сыскной воевода! Народ поднялся! — и попытался шустро, но довольно неуклюже забиться под лавку.
— Ум… н… упс! — я едва не поперхнулся горячим пирогом. — Митька! Что ты сейчас сказал?
— Народ бунт поднял, с вас ответа требует!
— Так! — я поднялся, надел фуражку и вышел во двор.
Не успел я и шагу ступить, как наперерез мне выскочил Фома:
— Лучше не ходи туда, Никита Иванович! Народ дюже злой на тебя!
Я молча отодвинул его и взобрался на лестницу, установленную по моему взмаху стрельцами перед забором.
Как только я поднялся, сразу понял, почему народ вздумал расправу учинить над милицией. Перед толпой выкрикивал лозунги дьяк думского приказа Филимон Митрофанович Груздев. Его привычные моему слуху выпады и обвинения во всех грехах меня и милиции я слушать не стал и позвал стрельцов, приказав запереть его в поруб для перевоспитания.
Как только я убрал смутьяна с глаз долой, народ, собравшийся у ворот отделения, малость приутих и обратил внимание на меня. Я вежливо попросил людей выбрать выборных и спокойно изложить суть претензии к милиции. Ох, зря я это сделал, зря! Выборными назначили тётку Матрёну, Кирокосьянц Арона, торговца персидскими шелками — помните такого? — и отца Кондрата. Начали они без обиняков. Лукошкинцы ведь народ прямой, если что увидят — молчать не станут.
— Ой, божечки, глянь, сыскной воевода, что делается! Царь-то наш батюшка аки птица в небе реет! Поди уж с вечера на твоей кобыле скачет! Вертай нам царя!
Слушавший их за забором отделения народ поддержал возгласами и попыткой проникнуть на территорию отделения силой. Ворота зашатались.
В этот самый момент, когда угроза полного уничтожения любовно созданного мной отделения милиции в городе Лукошкино зависла над нами дамокловым мечом, с неба раздался чей-то радостный крик, и посреди двора приземлилась Сивка-бурка с донельзя довольным Горохом. Он слез, потрепал лошадку за холку и повернулся к нам:
— Вот спасибо тебе огромное, Никита свет Иванович! Побаловал ты царя, побаловал! Дал на такой резвой лошадушке покататься вволю! — разулыбался царь, тряся мне руку.
Выборные, посмотрев на счастливого царя, поклонились ему и мне и ушли со двора, попутно забрав весь взбудораженный народ.
Царь, так и не поняв, что своим своевременным появлением спас меня и отделение, отправился к себе, прихватив и меня.
У царя я пробыл недолго, повинился перед ним, что совсем забыл о нём за делами и чуть не счёл похитителем. Тот немного осерчал, но после всё равно уговорил меня выпить с ним чаю. Предлагал, конечно, и покрепче, но я на службе.
Кстати, простите, совсем забыл представиться. Итак, я Ивашов Никита Иванович, младший лейтенант милиции, бывший москвич, непонятно какими судьбами угодивший в мир русских сказок времён царя Гороха. Застрял здесь крепко-накрепко, занимаюсь своим делом, состою на жалованьи и в целом вполне обустроился.
Баба-Яга — моя домохозяйка, одновременно и кухарка, и прачка, и уборщица, и штатный специалист-эксперт по части криминалистики. Бабуля — бесценна, она старейший и уважаемый сотрудник нашего отделения, мы на неё богу молимся.
Митька Лобов — вот этот самый, что сейчас упорно забился под лавку, — пальцами подковы гнёт и лбом гвозди заколачивает, и применять голову для шевеления мозгами я ему обычно запрещаю. Фантазия у парня слишком буйная, такую без смирительной рубашки на люди выпускать не рекомендуется.
Мы с Митькой дошли до терема Бабы-Яги, где нас уже ждал роскошный завтрак, провожая взглядами нарезавшего круги в небе царя Гороха верхом на Сивке-бурке.
Митька, как всегда, завтракал в сенях, там его ждала заботливо накрытая полотенцем тарелка, полная гречневой каши, больше мне напоминающая огромный таз, чем тарелку.
Я же уселся за стол, который уже заставляла блюдами Баба-Яга. Ох, чего там только не было: каша гречневая с немецкими сосисками, что, как и кофе, который тоже стоял в чашке на столе, любезно поставлял нам Шпицрутенберг, блины с вареньем и сметаной и, наконец, пироги с веригой.
Я с наслаждением начал уплетать гречку, попутно с набитым ртом рассказывая о том, кто всё-таки оказался так называемым «похитителем» Сивки-бурки.
Не успел я добраться до пирогов, как на улице раздался неясный шум. Еремеев со своими ребятами почему-то спешно закрывал ворота на огромный дубовый засов. В этот же момент в терем из сеней влетел Митька:
— Батюшка сыскной воевода! Народ поднялся! — и попытался шустро, но довольно неуклюже забиться под лавку.
— Ум… н… упс! — я едва не поперхнулся горячим пирогом. — Митька! Что ты сейчас сказал?
— Народ бунт поднял, с вас ответа требует!
— Так! — я поднялся, надел фуражку и вышел во двор.
Не успел я и шагу ступить, как наперерез мне выскочил Фома:
— Лучше не ходи туда, Никита Иванович! Народ дюже злой на тебя!
Я молча отодвинул его и взобрался на лестницу, установленную по моему взмаху стрельцами перед забором.
Как только я поднялся, сразу понял, почему народ вздумал расправу учинить над милицией. Перед толпой выкрикивал лозунги дьяк думского приказа Филимон Митрофанович Груздев. Его привычные моему слуху выпады и обвинения во всех грехах меня и милиции я слушать не стал и позвал стрельцов, приказав запереть его в поруб для перевоспитания.
Как только я убрал смутьяна с глаз долой, народ, собравшийся у ворот отделения, малость приутих и обратил внимание на меня. Я вежливо попросил людей выбрать выборных и спокойно изложить суть претензии к милиции. Ох, зря я это сделал, зря! Выборными назначили тётку Матрёну, Кирокосьянц Арона, торговца персидскими шелками — помните такого? — и отца Кондрата. Начали они без обиняков. Лукошкинцы ведь народ прямой, если что увидят — молчать не станут.
— Ой, божечки, глянь, сыскной воевода, что делается! Царь-то наш батюшка аки птица в небе реет! Поди уж с вечера на твоей кобыле скачет! Вертай нам царя!
Слушавший их за забором отделения народ поддержал возгласами и попыткой проникнуть на территорию отделения силой. Ворота зашатались.
В этот самый момент, когда угроза полного уничтожения любовно созданного мной отделения милиции в городе Лукошкино зависла над нами дамокловым мечом, с неба раздался чей-то радостный крик, и посреди двора приземлилась Сивка-бурка с донельзя довольным Горохом. Он слез, потрепал лошадку за холку и повернулся к нам:
— Вот спасибо тебе огромное, Никита свет Иванович! Побаловал ты царя, побаловал! Дал на такой резвой лошадушке покататься вволю! — разулыбался царь, тряся мне руку.
Выборные, посмотрев на счастливого царя, поклонились ему и мне и ушли со двора, попутно забрав весь взбудораженный народ.
Царь, так и не поняв, что своим своевременным появлением спас меня и отделение, отправился к себе, прихватив и меня.
У царя я пробыл недолго, повинился перед ним, что совсем забыл о нём за делами и чуть не счёл похитителем. Тот немного осерчал, но после всё равно уговорил меня выпить с ним чаю. Предлагал, конечно, и покрепче, но я на службе.
Кстати, простите, совсем забыл представиться. Итак, я Ивашов Никита Иванович, младший лейтенант милиции, бывший москвич, непонятно какими судьбами угодивший в мир русских сказок времён царя Гороха. Застрял здесь крепко-накрепко, занимаюсь своим делом, состою на жалованьи и в целом вполне обустроился.
Баба-Яга — моя домохозяйка, одновременно и кухарка, и прачка, и уборщица, и штатный специалист-эксперт по части криминалистики. Бабуля — бесценна, она старейший и уважаемый сотрудник нашего отделения, мы на неё богу молимся.
Митька Лобов — вот этот самый, что сейчас упорно забился под лавку, — пальцами подковы гнёт и лбом гвозди заколачивает, и применять голову для шевеления мозгами я ему обычно запрещаю. Фантазия у парня слишком буйная, такую без смирительной рубашки на люди выпускать не рекомендуется.
Страница 1 из 3
