Фандом: Тайный сыск царя Гороха. Только успешно мы завершили дело о похищении нашей Сивки-Бурки, как на нас свалилось новое. И тоже — конокрадство!
Добавить в моё избранное
7 мин, 35 сек 16417
А в остальном классический милицейский работник младшего звена.
Ещё при отделении есть стрелецкая сотня Фомы Еремеева, куда входит мобильная конная группа быстрого реагирования.
Сам царь у нас хороший, здравомыслящий, хотя и разноплановый, что порой приводит к нехилым казусам и перекосам, таким как вот это «похищение» нашей госпожи лошадушки. Однако ума открыть в столице первое отделение, назначить меня сыскным воеводой и поселить в тереме Бабы-Яги ему хватило. В остальном типичный русский самодур — и на плаху пошлёт, и последней рубахой с нищим поделится. Таких в народе любят…
Возвращаясь в отделение, я заметил крупного ворона, который, нахохрившись, сидел на заборе. Его я признал сразу — верный посыльный самого Кощея, местного уголовного авторитета.
Подойдя к нему, я спросил:
— Как поживает Кощей?
Да будет вам известно, Кощей недавно сбежал с каторги, куда мы его упекли после дела с летучим кораблём.
Ворон искоса глянул на меня:
— Хорошо поживает, да не вашими стараниями! Заявленье он до тебя имеет!
— Что ж, давай его сюда! — я не стал вступать с птицей в спор по поводу правил подачи заявлений.
Тот аккуратно вытащил из-под крыла свёрнутый листок и передал его мне. После чего поспешно ретировался, даже не узнав, принято ли заявление или нет.
Я развернул заявление от Кощея и углубился в чтение:
«Нечестивому рабу, холопу лукошкинскому да хаму Никитке Ивашову от самого Великого да знатного, того света господина, а этого — страха и ужаса, сильномогучего тёмного царя Кощея Бессмертного.»
Письмишко с просьбочкой униженной, прости, отец родной, за слова неразумные, торопливые, по чину обязательные да без желания писанные. На том молить тебя буду — избавь от беды неминучей, характеру странного! Знаешь ты — конь у меня был. Ты его ещё Росинантом обозвал. Так вот — покрали его у меня! Имеются у меня также сведенья, что его видели в городе. А я сейчас в город ни ногой! Уж ты разберись, сыскной воевода, а я-то никаких богатств не пожалею, тока коня моего любимого возверни. Иль тогда никому жизни не будет… Засим и кланяюсь! Вся надежда на тебя, участковый. И всякого тебе здоровьичка, нечестивый раб, холоп лукошкинский да хам Никитка Ивашов. В чём и подписуюсь, великий злодей и сильномогучий тёмный царь — Кощей Бессмертный«.»
Хотел я порвать сие пакостное заявление, но пришлось действовать по уставу — раз принял заявление, то нужно дело заводить. С чем и вошёл в отделение.
Первым делом я дал ознакомиться с заявлением Кощея бабуле.
Яга прочитала его и спросила:
— Ну что будешь делать, сыскной воевода?
— Искать, бабуля, искать! А вы что?
— Я в этом деле тебе не помощница! Для Кощея стараться — это же мундир милицейский в грязи вывалять!
— Здесь вы, бабуля, не правы! Хоть и Кощей — уголовник каких мало, но всё-таки гражданин, поэтому за дело придётся взяться!
— Да ежели и так, но я в энтом деле, как есть, тебе ничем не помогу! Улик нет. Да и место преступления рассмотреть не удастся!
— Это ещё почему?
— Как это почему! Не пойду я во дворец Кощеев, покуда он там! И тебя не пущу! Ибо посечёт он нас там или какую ловушку устроит!
— Ладно, с этим соглашусь. Но что тогда делать?
— Ты сыскной воевода, тебе и расхлёбывать! Неча заявленья от кого попало принимать!
Призадумался я. Бабуля всё верно сказала — улик у нас нет, место преступления недоступно. Одна только ниточка есть — информация о том, что Росинант, тощий мерин Кощея, где-то в Лукошкино.
Думал я, думал, покуда Фома Силыч не заглянул с вопросом, что делать с дьяком.
— Как что? Дайте ему подзатыльника и отправьте восвояси! — ухмыльнулся я.
Фома прямо-таки заговорщицки улыбнулся мне и вышел на двор. Я же вновь задумался. От долгих, но бессмысленных раздумий меня спас Митька.
— Батюшка сыскной воевода, а это правда, что у Кощея коня покрали?
— Правда, Митя, но ты-то откуда знаешь?
— Так мне дьяк Филимон рассказал, а бабуля подтвердила.
— Что?! — я стремглав вылетел на двор, где как раз выпроваживали буйного дьяка.
— Стоп, ребята! Проводите дьяка лучше в отделение! — остановил я стрельцов, что подзатыльниками гнали яростно плевавшегося Филю Груздева прочь с территории отделения.
Стрельцы переглянулись, но возвернули дьяка прямиком в отделение, где я с огромным трудом смог выбить из него показания. Приводить здесь диалог я не буду, так как он в основном состоял из сплошных ругательств этого буйнопомешанного. Главное, что он поведал, — Росинант им был замечен ещё вчера неподалёку от нашей конюшни. Видимо, во время нашей последней встречи с Кощеем, когда я забрал у него Олену, свою невесту, сей доблестный, но очень костлявый мерин, которого с трудом назвать конём можно, влюбился-таки в нашу госпожу-лошадушку.
Ещё при отделении есть стрелецкая сотня Фомы Еремеева, куда входит мобильная конная группа быстрого реагирования.
Сам царь у нас хороший, здравомыслящий, хотя и разноплановый, что порой приводит к нехилым казусам и перекосам, таким как вот это «похищение» нашей госпожи лошадушки. Однако ума открыть в столице первое отделение, назначить меня сыскным воеводой и поселить в тереме Бабы-Яги ему хватило. В остальном типичный русский самодур — и на плаху пошлёт, и последней рубахой с нищим поделится. Таких в народе любят…
Возвращаясь в отделение, я заметил крупного ворона, который, нахохрившись, сидел на заборе. Его я признал сразу — верный посыльный самого Кощея, местного уголовного авторитета.
Подойдя к нему, я спросил:
— Как поживает Кощей?
Да будет вам известно, Кощей недавно сбежал с каторги, куда мы его упекли после дела с летучим кораблём.
Ворон искоса глянул на меня:
— Хорошо поживает, да не вашими стараниями! Заявленье он до тебя имеет!
— Что ж, давай его сюда! — я не стал вступать с птицей в спор по поводу правил подачи заявлений.
Тот аккуратно вытащил из-под крыла свёрнутый листок и передал его мне. После чего поспешно ретировался, даже не узнав, принято ли заявление или нет.
Я развернул заявление от Кощея и углубился в чтение:
«Нечестивому рабу, холопу лукошкинскому да хаму Никитке Ивашову от самого Великого да знатного, того света господина, а этого — страха и ужаса, сильномогучего тёмного царя Кощея Бессмертного.»
Письмишко с просьбочкой униженной, прости, отец родной, за слова неразумные, торопливые, по чину обязательные да без желания писанные. На том молить тебя буду — избавь от беды неминучей, характеру странного! Знаешь ты — конь у меня был. Ты его ещё Росинантом обозвал. Так вот — покрали его у меня! Имеются у меня также сведенья, что его видели в городе. А я сейчас в город ни ногой! Уж ты разберись, сыскной воевода, а я-то никаких богатств не пожалею, тока коня моего любимого возверни. Иль тогда никому жизни не будет… Засим и кланяюсь! Вся надежда на тебя, участковый. И всякого тебе здоровьичка, нечестивый раб, холоп лукошкинский да хам Никитка Ивашов. В чём и подписуюсь, великий злодей и сильномогучий тёмный царь — Кощей Бессмертный«.»
Хотел я порвать сие пакостное заявление, но пришлось действовать по уставу — раз принял заявление, то нужно дело заводить. С чем и вошёл в отделение.
Первым делом я дал ознакомиться с заявлением Кощея бабуле.
Яга прочитала его и спросила:
— Ну что будешь делать, сыскной воевода?
— Искать, бабуля, искать! А вы что?
— Я в этом деле тебе не помощница! Для Кощея стараться — это же мундир милицейский в грязи вывалять!
— Здесь вы, бабуля, не правы! Хоть и Кощей — уголовник каких мало, но всё-таки гражданин, поэтому за дело придётся взяться!
— Да ежели и так, но я в энтом деле, как есть, тебе ничем не помогу! Улик нет. Да и место преступления рассмотреть не удастся!
— Это ещё почему?
— Как это почему! Не пойду я во дворец Кощеев, покуда он там! И тебя не пущу! Ибо посечёт он нас там или какую ловушку устроит!
— Ладно, с этим соглашусь. Но что тогда делать?
— Ты сыскной воевода, тебе и расхлёбывать! Неча заявленья от кого попало принимать!
Призадумался я. Бабуля всё верно сказала — улик у нас нет, место преступления недоступно. Одна только ниточка есть — информация о том, что Росинант, тощий мерин Кощея, где-то в Лукошкино.
Думал я, думал, покуда Фома Силыч не заглянул с вопросом, что делать с дьяком.
— Как что? Дайте ему подзатыльника и отправьте восвояси! — ухмыльнулся я.
Фома прямо-таки заговорщицки улыбнулся мне и вышел на двор. Я же вновь задумался. От долгих, но бессмысленных раздумий меня спас Митька.
— Батюшка сыскной воевода, а это правда, что у Кощея коня покрали?
— Правда, Митя, но ты-то откуда знаешь?
— Так мне дьяк Филимон рассказал, а бабуля подтвердила.
— Что?! — я стремглав вылетел на двор, где как раз выпроваживали буйного дьяка.
— Стоп, ребята! Проводите дьяка лучше в отделение! — остановил я стрельцов, что подзатыльниками гнали яростно плевавшегося Филю Груздева прочь с территории отделения.
Стрельцы переглянулись, но возвернули дьяка прямиком в отделение, где я с огромным трудом смог выбить из него показания. Приводить здесь диалог я не буду, так как он в основном состоял из сплошных ругательств этого буйнопомешанного. Главное, что он поведал, — Росинант им был замечен ещё вчера неподалёку от нашей конюшни. Видимо, во время нашей последней встречи с Кощеем, когда я забрал у него Олену, свою невесту, сей доблестный, но очень костлявый мерин, которого с трудом назвать конём можно, влюбился-таки в нашу госпожу-лошадушку.
Страница 2 из 3
