Город надежды

— Врешь.

Знаю, что врет. Цену набивает, что ли? Рыжий вздыхает и поднимает на меня глаза.

— Если я достану тебе пистолет, в следующие выходные меня не станет.

Он произносит это спокойно, без намека на укор. Но всё понятно и так: Рыжий даёт мне возможность самому решить, что будет с его жизнью. Он хочет, чтобы выбор делал я сам. Смотрит на меня выжидающе, а я медленно киваю. Даже не задумываюсь о том, чтобы выбирать между ним и Тёмой. В глазах Рыжего на секунду появляется разочарование, смешанное с огорчением, тоска, но после он продолжает говорить:

— За пистолет расплачусь своей жизнью на играх. Таково условие Болта: хочешь играть в игрушки, будь любезен участвовать, — он дожёвывает кусок хлеба и пристально смотрит мне в глаза, объясняет. — Когда я буду мёртв, пистолет они, естественно, не найдут. И тогда поймут, что я отдал его тебе. Ты — единственный, с кем я общаюсь постоянно. Плюс, учитывая последние события, сразу станет ясно, что вы с Артёмом что-то задумали! — Рыжий берет меня за руку и на секунду подносит её к своим губам, отчего я чувствую себя ещё большим дерьмом. Я подставляю его, жертвую им. Это ужасно. — Кирилл, мне не жалко своей жизни. Но я не хочу, чтобы ты пострадал.

— Я уже страдаю, Рыжий, — вырывается непроизвольно.

Страдаю из-за того, что сам здесь, от того, что делают с Тёмой, и что приходится выбирать между человечностью и чувствами к Тёме.

— Хорошо, Кирилл, — Рыжий отодвигает в сторону тарелку и поднимается из-за стола. — Помни, что у вас будет около двух часов, чтобы свалить отсюда после того, как меня убьют на сцене. Если вы, конечно, не сделаете этого раньше.

— Рыжий!

Встаю рядом с ним. Он смотрит на меня печальными глазами, а я не знаю, как поблагодарить его. Тут не может быть благодарности. Это долг, который я не смогу никогда ему вернуть. И он, и я — оба знаем это. На душе становится невероятно горько.

— Всё хорошо, — Рыжий улыбается. — Только…

— Что?

— Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты трахнул меня.

Печаль разрывается волной цинизма. Усмехаюсь про себя, но, конечно, соглашаюсь. Это вряд ли очистит мою совесть, но…

Я должен.

До закрытия камер успеваем потрахаться с Рыжим. Возвращаясь к себе, вижу, что Артём еще спит. Стою у его клетки, смотрю, как он дышит. Лица не вижу — он лежит ко мне спиной. Что ему снится сейчас? Вряд ли что-то приятное.

— По местам, слизняки! — кричит охранник с поста, и я иду в свою камеру. Ложусь на койку и почти сразу засыпаю.

Будит меня Артём. Только чувствую его руки на своем лице, сразу открываю глаза. Сажусь и притягиваю к себе, обнимаю. Он теплый, такой приятный. И эта стрижка, рваные клочья, торчащие непонятно как, делают его невероятно красивым. Шрам — длинный и тонкий, от его вида сжимается сердце. Но взгляда от друга оторвать не могу, улыбаюсь, как дурак, а Тёма целует меня в щеку.

— Мой хороший, — шепчу ему на ухо.

Плевать, как звучат мои слова, какой в них подтекст. Я скучал. Тёма облокачивается на меня, прижимается спиной к моей груди и задирает голову, чтобы видеть моё лицо. Щёки у него горят.

— Ты не заболел?

Трогаю голову ладонью. Всё нормально, вроде. Только…

— Почему ты в одеяле?

— Комбинезонов больше нет. Марк сказал, что все либо огромные, либо рваные. Вот и хожу, как дурак. Вернее, даже и не хожу никуда. Вчера сам не пошел, сегодня не пускали. Даже не надеялся, что к ужину камеру откроют…

Пока он говорит, я смотрю на него. Провожу пальцами по мягким волосам, по шраму. Спускаюсь к губам.

Какие же они мягкие. Трогаю их кончиками пальцев, потому что губами не коснуться. Я не должен, даже кажется, не имею права.

Хочу убрать свою руку, но Артём останавливает меня: тянет мои пальцы и прижимает к своей груди — туда, где бьётся его сердце. Одеяло немного спадает, открывая впалый живот, и я тянусь туда своей ладонью. Глажу мягкую кожу, двигаю рукой вверх — по груди и шее. Цепляю руками подбородок Тёмы и продолжаю смотреть в светлые глаза.

Какой же он красивый, нежный. Ощущение такое, будто сам идёт мне навстречу. Разве может быть так? Да, он сам просил поцеловать его, и в первый раз тоже. Бесу просто не должно быть места в его сердце. Стараюсь поверить в это. С чего я вообще вдруг решил, что между ними что-то есть, кроме секса?

Тёма смотрит на меня пронзительно, и я тону в его глазах. Почему он смотрит так? Просто прилив нежности? Радость от того, что я вернулся и теперь рядом с ним?

— Кирилл, — говорит он тихо. Никогда меня Кириллом не называл. Звучит серьезно и решительно. — Я так рад, что ты здесь. Вернее…

Улыбаюсь.

— Я тебя понял.

Прижимаю к себе его голову, вдыхаю запах Тёмкиных волос и кожи. Блядь, чуть ведь не поцеловал его. Надо быть аккуратнее.

— Чё уселись, потаскухи?