Хохотун

— Зато я умею, — прошептал так, что короткие волоски на голове зашевелились.

— Умеешь. И я умею, просто оно пришлось к слову и из двух бессмысленных фактов получилось что-то романтично-осмысленное. Игра словами.

Я поцеловала его, прижимаясь к губам, запуская руки в короткие седые волосы, и понимая, что это я сама к нему пришла. Пришла и собиралась остаться, и как бы тут отстоять собственное решение, когда враг я сама. Ведь совсем нехорошо приходить в чужую постель и требовать соблюдения приличий.

Нехорошо, но так хочется просто обнять и лежать рядом, чувствовать тяжесть рук и полный покой.

Но если когда-нибудь я или кто-то другой не успеет к нему и не успеет ко мне, станет совсем горько и больно. Разумеется, в любом случае станет очень больно, но хоть от горечи избавлю нас.

Артемус целовал шею, прижимая руками мои плечи к постели.

— Я должна объяснить…

Для самой себя, потому что слова, произнесенные вслух, закрепляют зыбкое решение.

— Я знаю, — ударение на «я». — Ты испугалась, что я мог умереть и оставить тебя одну. Испугалась, что отказывала мне, перенося близость до лучших времен, но без толку. Ты испугалась и поняла, что будешь чувствовать свою вину и будешь бесконечно сожалеть.

— Изо дня в день.

Он был не совсем прав, но вину я бы действительно ощущала, и сожаление.

Я покорилась. Он целовал шею, плечи, когда снял пижамную рубашку — медленно, заставляя мурашки бегать по телу. Мне было хорошо и страшно одновременно, и я не знала, что творится с моим лицом — какие выражения он видит. Ужас, удовольствие, напряжение или вообще что-то неподходящее? Все же — кто знает это мое лицо.

Вскоре он выпустил мои плечи, и я завладела его руками, покрывала их мелкими поцелуями. Нужно было на чем-то сосредоточиться, а руки я всегда любила — его особенно. Артемус не мешал, только внимательно смотрел, как я целую ладони, локти, крепкие плечи, горячую кожу под ушами, грудь. Смотрел, пока мог смотреть, а потом медленно, словно боясь испугать окончательно, раздевал — ведь там оставалось-то. Я не знала, сколько времени прошло, но сердце удалось успокоить, не отрываясь от его кожи. Страх медленно уходил, оставляя после себя удовольствие не столько от его прикосновений, сколько от своих. Давно хотела вот так без ограничений его трогать. Давно хотела целовать.

— Не бойся.

Я боялась, но выхода сама себе не оставила.

А когда Артемус, легко скользнув руками по бедрам, зарылся ими в волосы и легонько сжал лицо, вдруг успокоилась. Осталось только тягучее удовольствие и горячая кожа.

… руки…

… ладони на груди…

… колено между ног…

… тяжесть его тела и легкий стон от боли, когда рука случайно задела рану.

— Прости.

— Прощу.

… боль, страх и отсутствие ожидаемого желания исчезнуть.

Артемус меня понимал, ведь сколько лет терпел глупости, выходки, нежность и заботу, понимал и знал, что я на самом деле всего на свете боюсь.

И поэтому ни разу не убрал рук с лица. Большие пальцы на скулах — иллюзия, что я в его руках, в безопасности, он знает, что делать. Боль почти не казалась важной, только голова в плену его рук и чуть уменьшившееся удовольствие от соприкосновений наших тел.

Потом он выдохнул, уткнулся лицом в мое плечо, и боль ушла.

Тишина, тяжелое дыхание, шорох простыней и неожиданный холод.

— Если ты меня не обнимешь сейчас, я расплачусь. Хоть какая-то из твоих женщин плакала после…

Он обнял, закутал в одеяло и крепко к себе прижал — до легкой боли. А потом поцеловал тягуче, медленно, прошептал:

— И надеюсь, что никогда.

Артемус действительно меня знал и понимал. Он позволил зарыться лицом куда-то чуть ниже в одеяло и не переставал шептать, что все хорошо. Что я молодец, в чем можно было законно усомниться. Мне, правда, не следовало ему позволять даже после десяти лет отношений, но сожалений внутри не находилось. Да и думать об этом стало нестерпимо глупо.

— Ты же не уйдешь утром, если раньше проснешься? — шептала я еле слышно, никто кроме нас не шумел в спальне, и шепот был оглушающий.

— С утра я не был похож на самоубийцу, милая.

Я решила, что нужно попробовать поспать, а потом разобрать сумбур в голове. Ведь ночь могла бы быть тут вечной, потому что в подземельях нет окон.

Глава 5

А утро выдалось темным. Сквозь душный сон до меня доносились обрывки чужих разговоров, и понять, насколько они реальны, оказалось непросто. Может быть, я даже открывала глаза, находясь еще в полусне, потому что помнила, как по стенам трепыхались отблески от зажженных свечей. И их было много — словно бы я лежала на алтаре. Потом снова вернулся безмятежный сон, и к моменту, когда ко мне мягко и настойчиво прикоснулся Артемус, я успела позабыть, что же я слышала.