Лабиринт

Мир меняется прямо сейчас, в эти минуты, и скоро вся эта чёртова организация полетит ко всем чертям в какие-нибудь персональные тартарары, где, Трисс уверена, каждый день какой-нибудь такой же запутавшийся болван, как и она, протирает адские котлы медицинским спиртом и тем самым превращает всё былое в ещё худший ад.

— Глупо всё выходит, — без улыбки говорит она Джозу, когда они в очередной раз сталкиваются. — Мы скоро будем лишними.

— Мы уже лишние. Просто ещё кому-то нужны.

Странное дело. А что тогда не лишнее? Кто?

Может, и вправду этот шарлатан в плаще, считающий себя чуть ли не десницей Божьей?

Всё теперь настолько сложно, что иногда хочется просто брякнуться прямо на технический станок и заснуть, лишь бы не нагружать и без того уставший мозг сложными хитросплетениями непонятных схем.

Всё настолько сложно, что сотрудничество иногда начинает бесить.

Но сотрудничество, формальность в действии, в выполнении общего лишнего дела — это не стабильная полудружба-полуиздевательство с откровенными насмешками и вечной манерой играть на нервах. Уж это-то не надоедает никогда.

— Мессер Ольви, — дразнит Трисс и с удовольствием смотрит искоса, как хмурится бледная в лунном свете физиономия Джоза. — Мессер Ольви, а звёзды вам по душе?

— О да, ничего лучше в жизни не видел, дорогая моя, — хмыкает тот, даже не глядя вверх.

Они сидят на крыше — далеко друг от друга, но на достаточном расстоянии, чтобы Трисс могла одним своим наличием в этом бренном мире основательно взбесить «малыша Ольви». Джоз — на парапете, на самом краю, готовый в любую секунду махнуть вниз, в окно собственного кабинета, подальше от надоедливого в своей ворчливости агента-параноика-психа, как называют Трисс в главном штабе; агент-параноик-псих — на панельном щите.

— Всем на нас плевать, — растягивая на манер унылого пения слова, говорит не без задумчивой грусти Джоз. — Даже инопланетянам. Пялятся на нас в свои телескопы и молчат, чёрт бы их подрал. Хоть бы сказали, что они есть вообще.

— А может, не всё равно, — возражает Трисс. — Вдруг им достаточно знать о том, что мы существует, а впутываться в наш мир они не хотят, как тебе такой расклад?

Джоз на секунду задумывается и смеётся.

— Пожалуй, в этом есть здравый смысл. Если бы в историю нашего мира влипли бы ещё и инопланетяне, всё было бы ещё хуже.

— Куда уж хуже, малыш Ольви?

Ему, похоже, уже наплевать на полуоскорбительное «малыш».

Потому что выхода больше нет.

С юга надвигается гроза, и это значит, что пора отключать половину электрических щитов в штабе во избежание взрыва или пожара.

— Мегавольта бы сюда, — без особой печали вздыхает Трисс, подсвечивая фонарём панель управления в подвальном отсеке и отключая главные каналы.

Нет, этого гикнутого теслу всё-таки лучше отгонять подальше: неизвестно, чего от него стоит ожидать. Куда уж лучше во всём полагаться на саму себя, зная, что могут натворить собственные руки.

И, чего уж врать — наедине с собой можно быть чуточку честнее, и это никто не осудит, — это намного безопаснее.

Щёлкает задвижка, и глаз фонаря зажмуривается, отпуская на свободу пляшущие на и без того тёмных стенах чёрные, жуткие в своей неопределённости тени, отбрасываемые пальцами, касающимися сырой стены.

Присутствие в этом мире — не преступление.

В конце концов, только тебя самого и будет интересовать, как именно, в какой форме ты присутствуешь, и никто не упечёт тебя за решётку, если ты поступишь против своей совести. Пойдёшь против закона — совсем другое дело.

Может, завтра что-нибудь изменится, поэтому, думает Трисс, и навернуться с лестницы будет делом не очень-то нужным.

Фонарь снова горит.