Фандом: Сказки Пушкина. Старичок опустил голову и устремил взгляд на берег. Воспоминания сладкой тягучей волной нахлынули на него. Вот здесь, по этому самому берегу, по теплому золотистому песку бегала тридцать три года назад его любимая, весело хохоча и поднимая тучу брызг. Они только поженились, и он привез её сюда — в простой уютный домик, казавшийся им обоим маленьким раем.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 8133
Ничего не сказала рыбка,
Лишь хвостом по воде плеснула
И ушла в глубокое море.
Старичок продолжал стоять на берегу — сгорбленный, потерянный, дрожащий как осиновый лист, один-одинёшенек перед разъярившимся морем — и ждал.
Ждал ответа от рыбки, хоть и страшился его услышать.
Волны всё никак не унимались: бушевали, бесновались, вспенивались и тут же обнажали перед слеповатыми глазами старика бездонную злобную черноту. Море, тридцать три года назад приютившее рядом с собой тогда ещё молодых, здоровых и красивых мужчину и женщину, худо-бедно кормившее их, сегодня будто обозлилось. Может, на него самого, может, на его старуху или на обоих сразу, кто знает? Никогда ещё старичок не видел столь свирепого шторма. Даже в тот судный день, когда потерял первого и, как оказалось, единственного сыночка, волны были ниже, а небо светлее…
Сейчас, куда ни глянь, всё было черным-черно — и тучи, и морская пучина, и даже грязный, перемешанный с илом песок, противно разъезжающийся под скрюченными узловатыми пальцами ног. Эта бездна, устрашающе подмигивая чёрным глазом, словно скалилась и улюлюкала над несчастным, чьё сердце готово было разорваться на клочки от боли и ужаса.
Да, ему было страшно. Страшно и тоскливо. Старик понимал, что если вернется к тому месту, что три с лишним десятка годков было им со старухой домом, и не застанет её там, ему останется только удавиться. И неважно, что там будет — царские палаты или привычная ветхая землянка.
Старичок сжался, вспомнив, как едва не лишился жены тридцать лет назад; в тот день господь прибрал их несчастное дитятко. Бедный малыш — крохотный, сморщенный, окровавленный — так и не сумел сделать первый вдох и увидеть белый свет. Когда любимая, измученная трёхдневной горячкой, лишь чудом совладавшая со смертью, застонала и с трудом подняла воспалённые веки, он долго плакал от счастья и облегчения, покрывал поцелуями её горячий, покрытый кислой испариной лоб, маленькие жёсткие руки, изувеченные незаживающими мозолями и цыпками, и, глотая слезы, думал о том, как сказать ей, что их маленький ангелочек уже на небе. Ему казалось, что она не переживет смерти ребенка, и это было страшнее всего; сам он раз и навсегда осознал, что жить дальше без неё не сумел бы…
«Смилуйся, государыня-рыбка», — старик лишь беззвучно шевелил губами и глотал слезы, мешавшиеся на лице с солёными брызгами. — Не отнимай у меня её… Не сдюжу я без бабы моей дурной и сварливой, от тоски по ней усохну и отдам богу душу. И царица-то из неё — курам на смех, что уж про владычицу морскую говорить. Что ей делать в окияне-море? Тиной зарастать и пузыри пускать? Здесь её место. Тут мы, рабы божьи, тридцать лет и три года прожили, тут и сыночка нашего несчастного похоронили. Здесь вместе и помирать будем«.»
Старик отёр лицо, с трудом сжал в кулаке промокшую бороду и тяжело вздохнул, не отрывая взгляд от моря. Руки с набрякшими от непосильного труда венами сами собой в мольбе поднялись к небу.
Ему хотелось кричать, но слова застревали в горле; наружу вырывалось лишь шумное прерывистое дыхание, заглушаемое свистом ветра и рёвом волн.
«Прости, государыня-рыбка, мою старуху за дерзости и за непочтение к тебе! Не со зла это она… Знала бы ты, как тяжело жила моя голубушка, так, может, и сжалилась бы над ней. Когда страдалице моей двадцать годочков минуло, ребеночка она в страшных муках потеряла и сама чуть не преставилась… И всю-то жизнь трудилась, не покладая рук, была мне помощницей и опорой. Я же на свадьбе пообещал ей, что всю жизнь любить её буду и счастливой сделаю… Любить-то до сих пор люблю, и никто мне кроме неё не нужен, да вот только счастья она видела мало, а горя и страданий хлебнула выше крыши. Потому-то и повиновался ей беспрекословно, когда её дурь одолевать стала, думал, пусть хоть капельку радости узнает, поживёт всласть в довольстве»…
Он прикрыл глаза, а когда снова открыл, увидел, как в промозглом, аспидно-черном небе, словно пытаясь разорвать нахохлившиеся от влаги тучи, мелькнул слабый солнечный лучик.
Лучик был едва заметен, но он как по волшебству пробудил в немощном исстрадавшемся сердце старого рыбака надежду.
Старичок опустил голову и устремил взгляд на берег. Воспоминания сладкой тягучей волной нахлынули на него. Вот здесь, по этому самому берегу, по теплому золотистому песку бегала тридцать три года назад его любимая, весело хохоча и поднимая тучу брызг. Они только поженились, и он привез её сюда — в простой уютный домик, казавшийся им обоим маленьким раем. Старик тяжело вздохнул, вспоминая, с какой нежностью смотрел на неё, едва перешагнувшую за осьмнадцатый годок — такую красивую, свежую, чистую, юную, как любовался её золотистыми волосами, с которых она с радостным визгом сорвала повойник; сам он тоже улыбался и всё представлял, как вручит ей свадебный подарок — простенькое ожерелье из цветных ракушек.
Лишь хвостом по воде плеснула
И ушла в глубокое море.
Старичок продолжал стоять на берегу — сгорбленный, потерянный, дрожащий как осиновый лист, один-одинёшенек перед разъярившимся морем — и ждал.
Ждал ответа от рыбки, хоть и страшился его услышать.
Волны всё никак не унимались: бушевали, бесновались, вспенивались и тут же обнажали перед слеповатыми глазами старика бездонную злобную черноту. Море, тридцать три года назад приютившее рядом с собой тогда ещё молодых, здоровых и красивых мужчину и женщину, худо-бедно кормившее их, сегодня будто обозлилось. Может, на него самого, может, на его старуху или на обоих сразу, кто знает? Никогда ещё старичок не видел столь свирепого шторма. Даже в тот судный день, когда потерял первого и, как оказалось, единственного сыночка, волны были ниже, а небо светлее…
Сейчас, куда ни глянь, всё было черным-черно — и тучи, и морская пучина, и даже грязный, перемешанный с илом песок, противно разъезжающийся под скрюченными узловатыми пальцами ног. Эта бездна, устрашающе подмигивая чёрным глазом, словно скалилась и улюлюкала над несчастным, чьё сердце готово было разорваться на клочки от боли и ужаса.
Да, ему было страшно. Страшно и тоскливо. Старик понимал, что если вернется к тому месту, что три с лишним десятка годков было им со старухой домом, и не застанет её там, ему останется только удавиться. И неважно, что там будет — царские палаты или привычная ветхая землянка.
Старичок сжался, вспомнив, как едва не лишился жены тридцать лет назад; в тот день господь прибрал их несчастное дитятко. Бедный малыш — крохотный, сморщенный, окровавленный — так и не сумел сделать первый вдох и увидеть белый свет. Когда любимая, измученная трёхдневной горячкой, лишь чудом совладавшая со смертью, застонала и с трудом подняла воспалённые веки, он долго плакал от счастья и облегчения, покрывал поцелуями её горячий, покрытый кислой испариной лоб, маленькие жёсткие руки, изувеченные незаживающими мозолями и цыпками, и, глотая слезы, думал о том, как сказать ей, что их маленький ангелочек уже на небе. Ему казалось, что она не переживет смерти ребенка, и это было страшнее всего; сам он раз и навсегда осознал, что жить дальше без неё не сумел бы…
«Смилуйся, государыня-рыбка», — старик лишь беззвучно шевелил губами и глотал слезы, мешавшиеся на лице с солёными брызгами. — Не отнимай у меня её… Не сдюжу я без бабы моей дурной и сварливой, от тоски по ней усохну и отдам богу душу. И царица-то из неё — курам на смех, что уж про владычицу морскую говорить. Что ей делать в окияне-море? Тиной зарастать и пузыри пускать? Здесь её место. Тут мы, рабы божьи, тридцать лет и три года прожили, тут и сыночка нашего несчастного похоронили. Здесь вместе и помирать будем«.»
Старик отёр лицо, с трудом сжал в кулаке промокшую бороду и тяжело вздохнул, не отрывая взгляд от моря. Руки с набрякшими от непосильного труда венами сами собой в мольбе поднялись к небу.
Ему хотелось кричать, но слова застревали в горле; наружу вырывалось лишь шумное прерывистое дыхание, заглушаемое свистом ветра и рёвом волн.
«Прости, государыня-рыбка, мою старуху за дерзости и за непочтение к тебе! Не со зла это она… Знала бы ты, как тяжело жила моя голубушка, так, может, и сжалилась бы над ней. Когда страдалице моей двадцать годочков минуло, ребеночка она в страшных муках потеряла и сама чуть не преставилась… И всю-то жизнь трудилась, не покладая рук, была мне помощницей и опорой. Я же на свадьбе пообещал ей, что всю жизнь любить её буду и счастливой сделаю… Любить-то до сих пор люблю, и никто мне кроме неё не нужен, да вот только счастья она видела мало, а горя и страданий хлебнула выше крыши. Потому-то и повиновался ей беспрекословно, когда её дурь одолевать стала, думал, пусть хоть капельку радости узнает, поживёт всласть в довольстве»…
Он прикрыл глаза, а когда снова открыл, увидел, как в промозглом, аспидно-черном небе, словно пытаясь разорвать нахохлившиеся от влаги тучи, мелькнул слабый солнечный лучик.
Лучик был едва заметен, но он как по волшебству пробудил в немощном исстрадавшемся сердце старого рыбака надежду.
Старичок опустил голову и устремил взгляд на берег. Воспоминания сладкой тягучей волной нахлынули на него. Вот здесь, по этому самому берегу, по теплому золотистому песку бегала тридцать три года назад его любимая, весело хохоча и поднимая тучу брызг. Они только поженились, и он привез её сюда — в простой уютный домик, казавшийся им обоим маленьким раем. Старик тяжело вздохнул, вспоминая, с какой нежностью смотрел на неё, едва перешагнувшую за осьмнадцатый годок — такую красивую, свежую, чистую, юную, как любовался её золотистыми волосами, с которых она с радостным визгом сорвала повойник; сам он тоже улыбался и всё представлял, как вручит ей свадебный подарок — простенькое ожерелье из цветных ракушек.
Страница 1 из 3
