Фандом: Сказки Пушкина. Старичок опустил голову и устремил взгляд на берег. Воспоминания сладкой тягучей волной нахлынули на него. Вот здесь, по этому самому берегу, по теплому золотистому песку бегала тридцать три года назад его любимая, весело хохоча и поднимая тучу брызг. Они только поженились, и он привез её сюда — в простой уютный домик, казавшийся им обоим маленьким раем.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 8134
А потом они долго целовались на берегу, нежась в ласковых бурунчиках, что лениво облизывали песок, и шептали друг дружке на ухо слова любви.
Тяжелые беспросветные будни, потянувшиеся за парой счастливых беззаботных недель, быстро превратили рай то ли в ад, то ли в нескончаемые мытарства. С каждым днём, с каждым годом прелестное лицо его жены становилось все менее радостным, обветривалось, покрывалось морщинками, а мягкие маленькие руки на глазах грубели от непосильной работы. Чего только не переделала она за тридцать лет и три года: пряла пряжу, до крови стирая пальцы грубой сученой нитью, помогала ему чинить невод, чистила рыбу на продажу, работала, согнувшись в три погибели, на крошечном огородике, чтобы вырастить хоть какие-то овощи — чахлую капусту, пару десятков тощих морковок, крошечные огурцы. Земля на берегу была почти насквозь просолена морем и родила плохо. Он же, слушая привычное женино ворчание по поводу того, какой он у неё дурачина и простофиля, потихоньку досадовал на её слова и тут же соглашался с горькой правдой, что, да, так оно и есть — дурачина первостатейный. Был бы умным, не поселил бы её в таком гиблом месте.
Лучик в небе меж тем разгорался, набирал силу, и вот уже тучи, будто ослепшие от его яркости, понемногу начали пятиться в разные стороны.
Сколько раз море почти подбиралось к их домику, принося с собой пуды песка и ила! За тридцать лет и три года их немудреное жилище практически ушло под землю, нынче только крытая соломой и водорослями крыша торчала наружу. Старик заплакал, вороша самые страшные моменты своей жизни, лежавшие камнем на сердце. Такое не забудешь! Его любимая тогда ждала ребёночка, о котором мечтала с первого дня их совместной жизни. Как же она обрадовалась, когда поняла, что затяжелела, с какой любовью шила пеленочки и рубашонки для дитяти… Вспоминать о том, как его голубушка в один миг лишилась надежды на обычное бабье счастье, было невыносимо.
Старик всхлипнул и снова вернулся к прерванному мысленному разговору с морем.
«Прости ты её, государыня-рыбка! Я ж в том виноват, что она стала вздорная и сварливая. Не смогла она больше детишков народить после того случая, а какая баба смирится с такой участью? Мне б самому вытаскивать проклятый песок, что в нашу землянку хлынул вместе с волнами, а я ещё на неё и прикрикнул, что, дескать, какого лешего без пользы стоишь и рот разеваешь. Бросилась женушка мне на подмогу и давай тяжеленные корзины волочить, а у самой пузо уж на нос лезет. Надорвалась она, горемычная, да раньше срока рожать-то и начала. А какая из меня повитуха? Убежал я из землянки и полночи под дверью трясся, слушая, как она кричит и воет. Потом, когда крики прекратились, зашел внутрь, а она лежит на нашем соломенном тюфячке — вся в крови. Лежит и бредит, а дитятко бездыханное в ногах у неё… На окровавленный комок похоже. Я не знал, что и делать, думал, не выживет она… Пришлось к морю бегать, тряпки в холодной воде мочить да к животу прикладывать. И молиться, не переставая»…
Как хоронили они сыночка своего — в страшном сне не приснится! Несчастная мать рычала, стиснув зубы, и, проклиная всех и вся, кидалась в яму, наспех вырытую поодаль на берегу, где сиротливо покоился на дне крошечный гробик. После похорон убивалась до падучей, что дитя некрещеным померло. Он тогда боялся, что жена рассудком повредилась. В первый год после смерти малютки она почти не спала по ночам — что-то бормотала ласково и просительно, прикладывала туго спеленатую тряпку к обнаженной груди или тихо пела во тьму колыбельные. Что поделать, приходилось следить за ней в оба, чтобы в море с горя не утопилась. Видимо, памятуя о страшной боли, не подпускала его к себе пару лет, а как допустила, оказалось, что всё — не быть ей матерью. Никогда.
Вот с той поры она и озлобилась. И хоть бранила его всё чаще, а старик всё ж любил её. Любил ещё крепче, чем прежде, но не знал, как сделать её хоть немного счастливее. А уж когда золотая рыбка подвернулась, готов был любое желание жены исполнить, лишь бы она не сидела потерянная, как юродивая, и не пялилась отсутствующим взглядом в никуда. Только сейчас он понял, что поздно стало для неё быть по-настоящему счастливой. Всё ушло: и молодость, и красота, и здоровье. Про растоптанное материнство и говорить не след.
«Вот такой я никудышный мужик оказался, государыня-рыбка… Всё из-за меня, дурака. Жалеть-то я её жалел, да ничего не хотел в нашей жизни менять, чтобы хоть немного судьбинушку её горькую облегчить».
Тем не менее, жена никуда не девалась и оставалась с ним рядышком в самые трудные годы, терпела все тяготы и лишения. Слезы вновь заволокли выцветшие глаза старика, стоило вспомнить страшный голод в десятую их годовщину. Рыбы в тот год ловилось мало, какая уж тут продажа, если самим едва на еду хватало. Хлеба — ни крошки, в огороде почти ничего не выросло. И немудрено, если земля в соленый дерн превратилась! Сколько они мучений с распухшими деснами натерпелись!
Тяжелые беспросветные будни, потянувшиеся за парой счастливых беззаботных недель, быстро превратили рай то ли в ад, то ли в нескончаемые мытарства. С каждым днём, с каждым годом прелестное лицо его жены становилось все менее радостным, обветривалось, покрывалось морщинками, а мягкие маленькие руки на глазах грубели от непосильной работы. Чего только не переделала она за тридцать лет и три года: пряла пряжу, до крови стирая пальцы грубой сученой нитью, помогала ему чинить невод, чистила рыбу на продажу, работала, согнувшись в три погибели, на крошечном огородике, чтобы вырастить хоть какие-то овощи — чахлую капусту, пару десятков тощих морковок, крошечные огурцы. Земля на берегу была почти насквозь просолена морем и родила плохо. Он же, слушая привычное женино ворчание по поводу того, какой он у неё дурачина и простофиля, потихоньку досадовал на её слова и тут же соглашался с горькой правдой, что, да, так оно и есть — дурачина первостатейный. Был бы умным, не поселил бы её в таком гиблом месте.
Лучик в небе меж тем разгорался, набирал силу, и вот уже тучи, будто ослепшие от его яркости, понемногу начали пятиться в разные стороны.
Сколько раз море почти подбиралось к их домику, принося с собой пуды песка и ила! За тридцать лет и три года их немудреное жилище практически ушло под землю, нынче только крытая соломой и водорослями крыша торчала наружу. Старик заплакал, вороша самые страшные моменты своей жизни, лежавшие камнем на сердце. Такое не забудешь! Его любимая тогда ждала ребёночка, о котором мечтала с первого дня их совместной жизни. Как же она обрадовалась, когда поняла, что затяжелела, с какой любовью шила пеленочки и рубашонки для дитяти… Вспоминать о том, как его голубушка в один миг лишилась надежды на обычное бабье счастье, было невыносимо.
Старик всхлипнул и снова вернулся к прерванному мысленному разговору с морем.
«Прости ты её, государыня-рыбка! Я ж в том виноват, что она стала вздорная и сварливая. Не смогла она больше детишков народить после того случая, а какая баба смирится с такой участью? Мне б самому вытаскивать проклятый песок, что в нашу землянку хлынул вместе с волнами, а я ещё на неё и прикрикнул, что, дескать, какого лешего без пользы стоишь и рот разеваешь. Бросилась женушка мне на подмогу и давай тяжеленные корзины волочить, а у самой пузо уж на нос лезет. Надорвалась она, горемычная, да раньше срока рожать-то и начала. А какая из меня повитуха? Убежал я из землянки и полночи под дверью трясся, слушая, как она кричит и воет. Потом, когда крики прекратились, зашел внутрь, а она лежит на нашем соломенном тюфячке — вся в крови. Лежит и бредит, а дитятко бездыханное в ногах у неё… На окровавленный комок похоже. Я не знал, что и делать, думал, не выживет она… Пришлось к морю бегать, тряпки в холодной воде мочить да к животу прикладывать. И молиться, не переставая»…
Как хоронили они сыночка своего — в страшном сне не приснится! Несчастная мать рычала, стиснув зубы, и, проклиная всех и вся, кидалась в яму, наспех вырытую поодаль на берегу, где сиротливо покоился на дне крошечный гробик. После похорон убивалась до падучей, что дитя некрещеным померло. Он тогда боялся, что жена рассудком повредилась. В первый год после смерти малютки она почти не спала по ночам — что-то бормотала ласково и просительно, прикладывала туго спеленатую тряпку к обнаженной груди или тихо пела во тьму колыбельные. Что поделать, приходилось следить за ней в оба, чтобы в море с горя не утопилась. Видимо, памятуя о страшной боли, не подпускала его к себе пару лет, а как допустила, оказалось, что всё — не быть ей матерью. Никогда.
Вот с той поры она и озлобилась. И хоть бранила его всё чаще, а старик всё ж любил её. Любил ещё крепче, чем прежде, но не знал, как сделать её хоть немного счастливее. А уж когда золотая рыбка подвернулась, готов был любое желание жены исполнить, лишь бы она не сидела потерянная, как юродивая, и не пялилась отсутствующим взглядом в никуда. Только сейчас он понял, что поздно стало для неё быть по-настоящему счастливой. Всё ушло: и молодость, и красота, и здоровье. Про растоптанное материнство и говорить не след.
«Вот такой я никудышный мужик оказался, государыня-рыбка… Всё из-за меня, дурака. Жалеть-то я её жалел, да ничего не хотел в нашей жизни менять, чтобы хоть немного судьбинушку её горькую облегчить».
Тем не менее, жена никуда не девалась и оставалась с ним рядышком в самые трудные годы, терпела все тяготы и лишения. Слезы вновь заволокли выцветшие глаза старика, стоило вспомнить страшный голод в десятую их годовщину. Рыбы в тот год ловилось мало, какая уж тут продажа, если самим едва на еду хватало. Хлеба — ни крошки, в огороде почти ничего не выросло. И немудрено, если земля в соленый дерн превратилась! Сколько они мучений с распухшими деснами натерпелись!
Страница 2 из 3
