Мамочка, скажи, чем лечат нелюбовь?

До кладбищенских ворот мы идем в полном молчании. Она впереди, я — чуть поодаль. И, хотя она едва переставляет ноги, я тихо плетусь следом, словно ветхий старикан, не делая попыток обогнать ее. Ведь тогда придется посмотреть ей в глаза, а это страшно.

Над Лондоном постепенно сгущаются сумерки, небо расцветает черными кляксами, которые тут же расплываются, образуя причудливые тучки, грозящие расплакаться нам на головы. Магический контроль погоды обещает дождь вот уже неделю, но пока неудачно. Пару раз капнуло на голову, вот вам и вся непогода.

Миновав ворота, она направляется к маленькой маггловской кофейне на другой стороне улицы. Я, потоптавшись, устремляюсь вслед за ней. Грейнджер одета в обычную маггловскую куртку голубого цвета и темные брюки, на мне же неизменная мантия, которая по меньшей мере может удивить магглов. Но в эту самую минуту из всех магглов на свете меня волнует только один. Вернее, одна.

Кофейня почти пуста, и мы устраиваемся за дальним столиком в углу, подальше от любопытных глаз. Тощая официантка принимает заказ у Грейнджер, я в это время старательно рассматриваю стены, покрытые подозрительными бурыми потеками. Может, у магглов принято выплескивать недопитый кофе куда глаза глядят? Пока готовят наш кофе и что-то там еще, Грейнджер с таким же интересом таращится в окно.

Когда перед нами возникают тарелка с пирожными и две чашки кофе, я вцепляюсь в одну, как в спасательный круг, чтобы чем-то занять руки. Она впервые за то время, пока мы здесь сидим, поднимает голову и я чувствую ее взгляд, но усиленно дую в чашку, чего в прошлой жизни никогда бы себе не позволил. Не по этикету, знаете ли… Да в конце-то концов, кому теперь это важно? Мне уж точно нет. Где он, тот этикет? И где она, прошлая жизнь? Отхлебываю глоток… Фу… Ничего общего с тем, что каждое утро варю я. Появление потеков на стенах внезапно находит вполне логичное объяснение.

Поставив чашку с бурдой на столик, осторожно кошусь на Грейнджер одним глазом. Теперь она делает вид, будто увлечена «божественным» напитком, а одновременно пытается разгрызть твердокаменное пирожное. На ее щеках еще заметны красные полосы от слез, и проглоченный кофе ложится в желудок камнем с острыми гранями. Дальше молчать уже просто неприлично, сказать что-то нужно… Может, начать с самого главного вопроса, мучавшего меня весь путь от кладбища?

— Значит, вы все знали, мисс Грейнджер? — тихо бормочу я, с трудом узнавая свой голос. Таким тоном можно милостыню просить — быстро Малфой-мэнор обратно выкуплю.

Она поднимает взгляд и замирает с открытым ртом, не оставляя попыток расправиться с выпечкой, бессовестно названной пирожным «Наполеон». Общего с «Наполеоном» у этой кочерги, видимо, только год выпуска. Грейнджер удивленно смотрит на меня, потом на булку, словно пытается понять, кто из нас задал ей вопрос, и, наконец, кладет сухарь на тарелку. Какое-то время задумчиво смотрит перед собой, затем все же удостаивает меня взглядом.

— Я все видела, мистер Малфой, — едва слышно шепчет она, но ее слова взрываются у меня в ушах с силой мощной Бомбарды.

— Ви… Видели? — вид у меня, очевидно, ужасно глупый, но она не смеется, только кивает, пряча лицо в чашку.

— Я стояла у вас за спиной, прямо в этот момент, — отвечает она, отхлебнув кофе, и слегка морщится.

— Почему же я не сгнил в Азкабане? — я больше не отвожу от нее глаз, пытаясь расшифровать глубоко спрятанные эмоции, но проще написать трактат о маггловских телевизорах, чем распознать сейчас ее мысли. — Как вышло, что Артур Уизли выпустил меня на свободу?

— Он не знает об этом, я никому не сказала, — отвечает Грейнджер совершенно спокойно, но я вижу, как трясутся мелкой дрожью ее пальцы, сжимающие чашку.

— Почему? — такой простой и короткий вопрос, но я с неимоверным трудом выдавливаю его из себя, я должен знать, иначе весь разговор станет попросту бессмысленным.

— Я видела, что вы целились не в Рона, — пожимает плечами она, бездумно передвигая чашку с остатками остывшей бурды с места на место. — Это вышло случайно, ведь так?

— Так, — я не пытаюсь оправдаться, но не хочу снова порождать новую ложь, к тому же ненужную и пустую, — но все равно это было мое заклятие.

— Что бы изменилось, если бы вы не вышли из тюрьмы? — на ее лице проскальзывает мимолетная улыбка, она вновь поднимает на меня взгляд, и я почти задыхаюсь от сквозящей в ее глазах безмерной усталости. — Разве это вернуло бы Рона? Наверное, я просто не умею мстить… Пыталась научиться ненавидеть, но, видимо, с этим нужно родиться.

— Не знаю, успокою ли я вас, но научиться прощать еще сложнее, а вот с этим качеством вы как раз и родились, — отвечаю я и, взяв чашку, собираюсь допить кофе, но там уже плавает муха.

— А с какими качествами родились вы, мистер Малфой? — на ее губах вновь появляется улыбка, уже не призрачная, а реальная, теплая и светлая, и я боюсь дышать, чтобы не спугнуть ее, это истинное чудо.