Мамочка, скажи, чем лечат нелюбовь?

— Боюсь, это сложно назвать качествами, скорее дурными наклонностями, — снова честно признаюсь я. В конце концов, у нас вечер откровений или где?

Она опускает голову и с силой выдыхает воздух, а потом я с ужасом вижу, как трясутся ее плечи. По внутренностям словно полоснули бритвой, я, не задумываясь, хватаю ее за руку, но тут она вскидывает голову и я вижу, что она не плачет, а смеется.

— В чем дело? — сейчас я выгляжу, наверное, еще глупее, хотя это меня уже не волнует, видимо, вошел во вкус.

— Аристократ с дурными наклонностями — это же восьмое чудо света, — отвечает она, не делая попыток освободить руку. А сам я ее не отпущу — желание утешить ее сменилась странным ощущением, что она словно подпитывает меня, отдавая нечто вроде энергии или глотка воздуха, того самого, которого так всегда не хватает, когда всплываешь на поверхность со дна океана.

— Боюсь, чудесного во мне намного меньше, чем вам показалось, — я качаю головой, чувствуя, что губы сами расползаются в улыбке — ее смех получился довольно заразительным.

— Я редко ошибаюсь, — она слегка дергает плечом, смотрит в свою чашку и обнаруживает там двух мелких мушек.

— Давайте уйдем отсюда, — предлагаю я, отставляя в сторону ее чашку, и зову официантку, но когда она подходит, соображаю, что магловских денег у меня с собой нет.

Грейнджер вынимает из сумочки несколько цветных бумажек и кладет на столик. Я поднимаюсь, галантно отодвигаю ее стул и подаю куртку, снятую с рогатой вешалки. Должен же я хотя-бы попытаться убедить ее в том, что у меня есть не только дурные наклонности, но и воспитание.

На улице уже зажглись фонари, а тьма густым туманом окутала деревья и придорожные столбы. Август нынче теплый, но вечерами немного прохладно, и я вижу, как Грейнджер едва заметно ежится, поплотнее запахивая тонкую куртку из плащевки. Машинально снимаю мантию из плотной ткани и набрасываю ей на плечи. Она вскидывает на меня удивленный взгляд, и я только развожу руками с тяжким вздохом. Что поделать, бывает, у Малфоев не остается денег или гордости, а вот галантность все равно никуда не денется, это у нас в крови.

Она слегка улыбается, и фонарь, висящий над моей головой, отбрасывает свет на ее лицо. В ее карих глазах пляшут веселые золотинки, и в какой-то миг в голову приходит мысль, что никогда прежде я не видел существа красивее, чем вот эта самая улыбающаяся грязнокровка.

— Вы далеко живете? — заставляю себя отвернуться, чтобы не поддаться порыву провести рукой по каштановым кудрям, отливающим золотом, и проверить, правда ли они такие мягкие, как кажутся.

— Через два квартала, — отвечает она, кутаясь в мою мантию.

— Позвольте вас проводить? — где-то неподалеку орут пьяные магглы, и отпустить ее одну кажется мне большой ошибкой.

Она кивает, и мы неспешно направляемся вниз по улице. За поворотом и впрямь беснуется нетрезвая компания, и я крепче сжимаю в руке трость, хотя применение даже относительно невинного заклинания, вроде Экспеллиармус или Ступефай отправит меня в Азкабан еще как минимум на год.

Мы молчим — слова сейчас кажутся смешными и бессмысленными, но шагая рядом с ней, я думаю, что впервые после выхода из тюрьмы вновь чувствую себя… живым, что ли. Легкая улыбка на ее губах дарит надежду, что она не настолько разочарована в сегодняшнем вечере, как я мог предположить изначально.

— Ронни весь день говорила о вас, — внезапно нарушает она умиротворенное молчание, — видимо, вы ей очень понравились… Она бы хотела зайти завтра к вам в магазин. Вы не будете против?

— Нет, разумеется, — не могу поверить, что она задала такой глупый вопрос, — она и впрямь чудесный ребенок.

— Спасибо, — просто удивительно, как едва заметная улыбка меняет ее лицо, превращая миловидную девушку в сказочную принцессу. Вот только жаль, я давно перестал верить в сказки. И тут мне становится смешно от подобной мысли — можно подумать, я в них когда-то верил.

Дальнейший путь мы проделываем молча, пока она не останавливается возле небольшого двухэтажного домика, белого, с черепичной крышей. На первом этаже горит свет, а в окне мотаются раздуваемые сквозняком цветастые занавески. Во дворе висят на столбе качели, а возле крыльца торчат горшки с цветами и забытый, трехколесный велосипед.

— Извините, мистер Малфой, но… — она как-то странно мнется, затем снимает мантию и протягивает ее мне, — Джордж сидит с Ронни… Спокойной ночи.

Пока я прощаюсь с ней легким поклоном, одновременно раздумывая, что означает этот незатейливый лепет, она поворачивается и идет к дому, на ходу собирая разбросанные по поляне игрушки. Когда за ней захлопывается входная дверь, до меня вдруг доходит, что она пыталась объяснить, почему не может пригласить меня внутрь. Да уж, сегодняшний день открытий состоялся на все сто.

От дома Грейнджер до «Дырявого котла» минут десять ходьбы, но одиночная прогулка сейчас явно не доставит мне удовольствия.