Мамочка, скажи, чем лечат нелюбовь?

— Спасибо, малышка, — глядя в ее сияющие глаза, чувствую, как защипало в носу. На Малфоев так не смотрят, ну или, по крайней мере, мне об этом неизвестно.

— Мама зайдет через час, она опять ждет книгу, а мы чем займемся? — успокаивается Ронни и начинает составлять блюдца с крошками друг на друга.

— А чем бы тебе хотелось? — я тоже начинаю убирать посуду, лишь бы не смотреть ей в глаза. Помнится, вчера я так же прятал взгляд от ее матери.

— Давай порисуем, — предлагает она, гладя совенка по взъерошенным перьям.

— Мне нужно быть за прилавком, — я вижу, как она расстроилась и предлагаю компромисс, — давай так — ты будешь рисовать, а я потом посмотрю, что у тебя получилось, а когда у меня будет выходной, мы обязательно порисуем вместе.

— Хорошо, — отвечает мне этот на удивление неконфликтный ребенок, и достает из рюкзачка, болтающегося у нее за спиной, магические карандаши и фломастеры. Я устраиваю ее за маленьким столиком в углу магазина, иду в дальнюю комнату и вынимаю из ящика письменного стола несколько листов белой бумаги.

После обеда покупатели повалили толпой. После первого суматошного дня ориентироваться было гораздо проще, я обслуживал детей и их родителей, то и дело ловя себя на том, что мой взор постоянно притягивает склоненная над листом бумаги кудрявая головка, украшенная сегодня двумя косичками, завязанными резинками с декоративными вишенками. Невольно улыбаюсь — любовь к вишням, видимо, у них семейное.

К Ронни удается подойти только минут через сорок, когда наплыв покупателей немного рассеивается. Она сосредоточенно водит карандашом по бумаге, высунув от усердия кончик языка, но заметив меня, поднимает голову и улыбается.

— Ну, давай, хвастайся, — я опускаюсь на соседний стул.

— Хвастаться нехорошо, так мамочка говорит, — смеясь, качает головой Ронни.

Эх, надо было Драко отдать Грейнджерам на воспитание, он только и делал с пяти лет, что пыжился — то игрушками, то новой метлой, то количеством прислуживающих ему эльфов. Апофеозом малфоевской заносчивости я до сих пор считаю случайно услышанную мною фразу на одном из званых ужинов, донесшуюся от отдельно накрытого для детей стола. Шестилетний сын на полном серьезе заявил сидящему рядом Винсенту Крэббу: «Ха, у меня-то с цветочком тарелочка, а у тебя-то нет!» Помнится, я тогда чуть не лопнул от гордости.

Пока в голове крутятся глупости, взгляд падает на придвинутый мне рисунок Ронни. Мерлин мой…

У ребенка явный талант — она рисует просто превосходно. Но даже не это настолько поражает меня, как тот факт, что на рисунке я вижу… себя. Причем с того самого ракурса, в каком она должна была наблюдать меня все это время — почти в фас, с отклонением на несколько градусов. Имея под рукой лишь карандаши, хоть и магические, Ронни ухитрилась точно передать даже цвет кожи. Единственное, что никак не соответствует правде — глаза. Нет, оттенок подобран точно, вплоть до мельчайших нюансов цвета, вот только у меня никак не может быть таких глаз — ясных, светящихся добротой, живых и теплых.

Ронни, по всей видимости, считала иначе. При виде моей задумчивости она слегка хмурится и осторожно трогает меня за локоть.

— Тебе не нравится, Люциус? — с тревогой спрашивает она и пытается заглянуть мне в глаза.

— Ну, что ты, милая, это просто восхитительно, — отвечаю я, поворачиваясь к ней, и на ее лице расцветает радостная улыбка, отчего оно сияет, словно живое солнышко.

Ронни слезает со стула, подходит и крепко обнимает меня. А я чувствую себя идиотом, глядя на нее и осознавая, что вот сейчас, в эту самую минуту, люблю этого ребенка больше жизни. Люблю не за улыбку и не за искреннее объятие, а за то, что она — то самое чудо, в которое я давно перестал верить, с которым не нужно быть кем-то, а можно просто быть. И она станет тебя любить не за то, что ты Малфой, не за новую метлу или бриллиантовое ожерелье, а за то, что ты «хороший». И тут же наковальней на голову обрушивается понимание, отчего она рисовала меня именно таким. Она рисовала не Пожирателя, не убийцу, не аристократа и не узника Азкабана… Она рисовала классного Люциуса, который продает совят, любит вишневый пирог и боится червяков. Просто другого она не знает. Мерлин, дай мне силы сделать так, чтобы не узнала никогда.

— Люциус, я хочу, чтобы это было у тебя, на память, — бормочет Ронни и вкладывает листок мне в руку.

— Спасибо, — киваю я, сворачиваю рисунок и кладу себе в карман.

На прилавке, подпрыгивая, верещит будильник — напоминает о поступлении через камин в задней комнате большой клетки с лазилями, заказанной пару дней назад миссис Кремер.

— Посиди минутку, хорошо? — прошу я, она кивает и я, посадив ее обратно на стул, скрываюсь в дальней комнате.

Вернувшись буквально через пару минут, я нахожу девочку на том же месте — она крепко спит, положив голову на листы бумаги.