Фандом: Neon Genesis Evangelion. Может быть, Каору не добрая и в ней таится что-то странное, но только она говорит с Синдзи, только она видит его и только с ней ему становится комфортно.
Добавить в моё избранное
9 мин, 20 сек 13757
Или думает, что знает.
— Тогда… Синдзи, сыграй что-нибудь.
Он от удивления ослабляет объятия, и Каору нежно поправляет его руки, чтобы не отпускал.
— Я не умею… И ты сказала обнимать тебя как можно дольше…
— Ничего страшного. Мы сыграем вместе. Можешь даже меня не отпускать. Вот, смотри. Сцепи руки.
Синдзи скрепляет руки в замок, как она и говорит, а потом они вместе неловко поднимаются и идут к инструменту. Каору что-то включает, настраивает, потом поворачивается к Синдзи и улыбается.
Аккуратными движениями разъединяет замок из пальцев и заменяет одну руку своей, так что получается, что у них обоих на свободе одна рука. Обе ложатся на клавиши, кожа касается прохладных белых пластин, способных создавать новые миры, и Синдзи кажется, будто его бьёт током, такие сильные мурашки проходят по позвоночнику, похожие на судороги.
— Сыграем вместе? Что-то простое, но очень честное, — довольно шепчет Каору. Синдзи едва успевает кивнуть, и её пальцы уже проворно бегут по синтезатору, пробуждая мелодию. Синдзи не успевает за ними, и только робко вставляет свои отрывистые музыкальные реплики — и музыка меняется. Мягкое течение, похожее на мелодичный поток воды, расцветает неровным пульсом, комками нервов, раскрывающимися, как цветы. Две маленькие примитивные мелодии сливаются в одно.
— Слышишь? Мы словно были для этого рождены, — говорит Каору, плотнее прижимаясь к спине Синдзи. Синдзи кивает, смелее нажимая на клавиши.
— Похоже… на диалог… — замечает он, и Каору щурится от удовольствия, как кошка, хотя это трудно разглядеть в такой позе.
— Диалог и есть. Музыка — высший уровень диалога, Синдзи.
Их руки всё ещё сцеплены в замок, и Каору поглаживает его большой палец своим. Синдзи неровно вдыхает и сбивается с неуловимого ритма, заставляя всю мелодию дёрнуться. Музыка — действительно диалог, потому что Каору понимает его с полуслова и сбивается тоже. Ручей и нервные цветы сливаются в хаотичный ветерок, медленно затихающий под быстрыми движениям рук.
Синдзи заносит палец над клавишей, собираясь сыграть последнюю, завершающую ноту этой неловкой мелодии, и Каору мягко перехватывает его руку. Она не хочет, чтобы мелодия кончалась. Пусть лучше повиснет в комнате мягкой, тёплой недосказанностью, чтобы у них всегда был повод сыграть снова.
Это всё Синдзи понимает по одному прикосновению.
Они делают два шага назад. Расцепляют руки. Каору прислоняется к Синдзи и поправляет цепочку под хипстерской рубашкой и сбившиеся рукава. Синдзи смотрит на тонкие косточки ключиц, виднеющиеся из-под воротника и дышит с трудом.
— Играем дальше? — шёпотом спрашивает Каору уже про другую игру. Синдзи сглатывает и кивает.
— П… правда или действие?
— Действие.
Каору поворачивается в его объятиях, и теперь они смотрят друг на друга, и Синдзи чувствует, что у них в головах вертится одна и та же мысль, но боится. Боится сказать это вслух.
Он молчит.
И Каору молчит тоже — она даёт ему время, и в глазах у неё такое спокойствие, что Синдзи становится стыдно. Она не боится и не торопит его. Она смелая, уверенная, харизматичная, а он нервный, смущённый и замкнутый в себе. Она не добрая, но она всё понимает, всё-всё-всё, и Синдзи чувствует, как стыд съедает его. Он злится на себя — насколько вообще можно злиться, смотря в глаза самого прекрасного в мире человека, который принимает тебя, как никто другой.
Он прикрывает глаза на пару секунд и говорит на выдохе:
— Поцелуй меня, Каору.
Потом открывает глаза и испуганно добавляет:
— Пожалу… — но не успевает договорить, потому что Каору касается его губ своими, и это так мягко, так сладко, так страшно, так завораживающе, что Синдзи забывает, кто он и откуда.
Они опускаются на пол медленно, не отрываясь друг от друга, и Каору мягко давит Синдзи на плечи, вынуждая его лечь спиной на пол. Контакт прекращается, и на секунду в тусклом свете от окна видно блеснувшую между ними ниточку слюны. Каору устраивается на бёдрах Синдзи и снова улыбается — кажется, она улыбается всегда — но на этот раз хитро и задорно. Так, что снова бегут мурашки по телу, и какое-то тепло скапливается в низу живота.
Нет… не какое-то, а очень однозначное. Синдзи сгорает от возбуждения.
Каору кладёт руки на его лицо (у неё чуть-чуть прохладные ладони) и ведёт их вниз, по щекам, по шее, по плечам, по груди, до самых брюк. Ловкие пальцы вмиг расстёгивают пуговицу, тихо взвизгивает ширинка.
Синдзи больно-больно кусает губы и не может решить: то ли сощуриться от переполняющих ощущений, то ли смотреть жадно-жадно, не пропуская ни мгновения.
Каору тихо смеётся: она будто знает всё, что происходит у него в голове.
Смеётся и оттягивает резинку трусов вниз, так что кончики прохладных пальцев касаются разгорячённой кожи, и Синдзи вздрагивает при одной мысли, что скоро этот тонкий холод коснётся его члена.
— Тогда… Синдзи, сыграй что-нибудь.
Он от удивления ослабляет объятия, и Каору нежно поправляет его руки, чтобы не отпускал.
— Я не умею… И ты сказала обнимать тебя как можно дольше…
— Ничего страшного. Мы сыграем вместе. Можешь даже меня не отпускать. Вот, смотри. Сцепи руки.
Синдзи скрепляет руки в замок, как она и говорит, а потом они вместе неловко поднимаются и идут к инструменту. Каору что-то включает, настраивает, потом поворачивается к Синдзи и улыбается.
Аккуратными движениями разъединяет замок из пальцев и заменяет одну руку своей, так что получается, что у них обоих на свободе одна рука. Обе ложатся на клавиши, кожа касается прохладных белых пластин, способных создавать новые миры, и Синдзи кажется, будто его бьёт током, такие сильные мурашки проходят по позвоночнику, похожие на судороги.
— Сыграем вместе? Что-то простое, но очень честное, — довольно шепчет Каору. Синдзи едва успевает кивнуть, и её пальцы уже проворно бегут по синтезатору, пробуждая мелодию. Синдзи не успевает за ними, и только робко вставляет свои отрывистые музыкальные реплики — и музыка меняется. Мягкое течение, похожее на мелодичный поток воды, расцветает неровным пульсом, комками нервов, раскрывающимися, как цветы. Две маленькие примитивные мелодии сливаются в одно.
— Слышишь? Мы словно были для этого рождены, — говорит Каору, плотнее прижимаясь к спине Синдзи. Синдзи кивает, смелее нажимая на клавиши.
— Похоже… на диалог… — замечает он, и Каору щурится от удовольствия, как кошка, хотя это трудно разглядеть в такой позе.
— Диалог и есть. Музыка — высший уровень диалога, Синдзи.
Их руки всё ещё сцеплены в замок, и Каору поглаживает его большой палец своим. Синдзи неровно вдыхает и сбивается с неуловимого ритма, заставляя всю мелодию дёрнуться. Музыка — действительно диалог, потому что Каору понимает его с полуслова и сбивается тоже. Ручей и нервные цветы сливаются в хаотичный ветерок, медленно затихающий под быстрыми движениям рук.
Синдзи заносит палец над клавишей, собираясь сыграть последнюю, завершающую ноту этой неловкой мелодии, и Каору мягко перехватывает его руку. Она не хочет, чтобы мелодия кончалась. Пусть лучше повиснет в комнате мягкой, тёплой недосказанностью, чтобы у них всегда был повод сыграть снова.
Это всё Синдзи понимает по одному прикосновению.
Они делают два шага назад. Расцепляют руки. Каору прислоняется к Синдзи и поправляет цепочку под хипстерской рубашкой и сбившиеся рукава. Синдзи смотрит на тонкие косточки ключиц, виднеющиеся из-под воротника и дышит с трудом.
— Играем дальше? — шёпотом спрашивает Каору уже про другую игру. Синдзи сглатывает и кивает.
— П… правда или действие?
— Действие.
Каору поворачивается в его объятиях, и теперь они смотрят друг на друга, и Синдзи чувствует, что у них в головах вертится одна и та же мысль, но боится. Боится сказать это вслух.
Он молчит.
И Каору молчит тоже — она даёт ему время, и в глазах у неё такое спокойствие, что Синдзи становится стыдно. Она не боится и не торопит его. Она смелая, уверенная, харизматичная, а он нервный, смущённый и замкнутый в себе. Она не добрая, но она всё понимает, всё-всё-всё, и Синдзи чувствует, как стыд съедает его. Он злится на себя — насколько вообще можно злиться, смотря в глаза самого прекрасного в мире человека, который принимает тебя, как никто другой.
Он прикрывает глаза на пару секунд и говорит на выдохе:
— Поцелуй меня, Каору.
Потом открывает глаза и испуганно добавляет:
— Пожалу… — но не успевает договорить, потому что Каору касается его губ своими, и это так мягко, так сладко, так страшно, так завораживающе, что Синдзи забывает, кто он и откуда.
Они опускаются на пол медленно, не отрываясь друг от друга, и Каору мягко давит Синдзи на плечи, вынуждая его лечь спиной на пол. Контакт прекращается, и на секунду в тусклом свете от окна видно блеснувшую между ними ниточку слюны. Каору устраивается на бёдрах Синдзи и снова улыбается — кажется, она улыбается всегда — но на этот раз хитро и задорно. Так, что снова бегут мурашки по телу, и какое-то тепло скапливается в низу живота.
Нет… не какое-то, а очень однозначное. Синдзи сгорает от возбуждения.
Каору кладёт руки на его лицо (у неё чуть-чуть прохладные ладони) и ведёт их вниз, по щекам, по шее, по плечам, по груди, до самых брюк. Ловкие пальцы вмиг расстёгивают пуговицу, тихо взвизгивает ширинка.
Синдзи больно-больно кусает губы и не может решить: то ли сощуриться от переполняющих ощущений, то ли смотреть жадно-жадно, не пропуская ни мгновения.
Каору тихо смеётся: она будто знает всё, что происходит у него в голове.
Смеётся и оттягивает резинку трусов вниз, так что кончики прохладных пальцев касаются разгорячённой кожи, и Синдзи вздрагивает при одной мысли, что скоро этот тонкий холод коснётся его члена.
Страница 2 из 3
