Jolt

— А что ты ещё хотел узнать?

— Ты проделывал с Ману метаморфозу. Не мог бы рассказать, какую именно?

— Ничего особенного. Влил в него немного спиртного и под гипнозом внушил, что он альфа и омега этой планеты. Избавил от комплексов, проще говоря. Да, и подправил фигуру, чтобы новая осанка лучше смотрелась.

— Как?

— Обычный врач посадил бы его на диету, но это ерунда, абсолютно не помогло бы, первоначальный вес медленно, но верно восстановился бы, хоть чем его ни корми и какими физическими упражнениями ни занимайся. Потому я изменил кое-что в биохимическом балансе его тела. Я не маг, хотя моё вмешательство в эндокринную систему и выглядит таковым. Его гормоны раз и навсегда поменяли направление деятельности и о подкожном жире вспоминают редко.

— Ману был толстым? — Питер подобрал наконец мобильник и осторожно выглянул посмотреть на тинэйджера, но это не особо помогло представить его раздавшимся в ширину хотя бы раза в полтора.

— Нет. Он был обычным — с дрябловатыми мышцами и рыхлым животом. Если бы он активно занялся спортом, эти мышцы, окрепнув, выросли бы. Выросли. Следишь за ходом мысли?

— Ксавьер тонкий, как струна, без всякой на то причины. Упругий и стальной, с какой стороны ни подберись к нему. Изъянов нет, как нет и ничего лишнего. И характер — тоже… идеальный.

— Я слышу по голосу, ты опечален, Питер.

— А что, нельзя? Я не видел малыша целую вечность!

— Ты просто на время давно не смотрел. Уже полдень. Точнее, начало первого. Он ждёт.

— До связи, Хэлл! — взволнованно проговорил киллер, не заметив ударения на предпоследнем слове, и вылетел из кабинета. Мануэля в коридоре уже след простыл.

Куда я так спешу?! Мне что, не терпится увидеть…

Демон. Как тысяча колоколов в голове, похоронно вызванивающих это имя.

Кобальт остановился и потрогал своё лицо — оно горело. Безумно. О да, я точно с ума сошёл.

Полдень. Когда он показался на крыльце, следов жара практически не осталось, но столько злобы в глазах ещё никогда не было. Почерневшие мысли отказывались обсуждать источник, а заслышав тихий приказ Демона сесть в машину, даже солгали в какой-то извращённой радости. Но через время, когда Феррари уже мерно поглощал полотно дороги, мучитель заставил его услышать то, что так упрямо вышвыривалось из головы.

— Мы вступили в критическую фазу, Питер. Тебе нравится думать о том, что я погубил того, кого любил больше всего на свете. По твоим представлениям я обязан был сделать это, ведь больше просто некому. Тебя тешит эта мысль… как и мысль о том, что меня наказали за беспутную жизнь. Тебя бесит то, чем я есть. Ты не знаешь, к чему прицепиться, потому осуждаешь за всё… всё, что я делал, и что, по твоему мнению, является недопустимым. Ты не можешь простить само моё появление на свет. Моё появление в твоей жизни. Моё естество, властно и без лишней суеты подчинившее твоё. Ты не стремишься понять, потому не примешь никаких объяснений. Ты хочешь только уничтожить меня и освободиться от того, что осталось выше разумения. Фактически ты уже приговорил меня и казнил. Но вот к чему я поднял метель: как при всём при этом ты умудряешься хотеть меня, не успев остыть после близости с Ману?

Питер застонал и свалился под сиденье.

Шах и мат. Не пора ли делать новую ставку? Давай уж, признайся, не будь в придачу ещё и трусом. Назовём вещи своими именами. Ну? Это зависть. За-а-ависть. Такая зелёная, тяжёлая, липкая и противная…

Ты мечтаешь быть на его месте. Субтильным, белокожим, длинноногим, с единственными в мире большими и красивыми глазами такого кошмарного оттенка. Почему? Да потому что они подарят тебе власть над людьми. С его ледяным рациональным умом, твёрдостью, мёртвой хваткой и очарованием вампира… (ты ведь сам всегда тайком желал стать вампиром?) в заложниках мог бы оказаться весь мир. Но ты бы не смог быть им, признай и это тоже. Тебе бы воли не хватило отказаться от всего, чтобы удержаться на вершине. Помнишь? Нет души, нет сердца… нет чувств… значит, нет амбиций. Ты не смог бы так. И ты ослеп, ты видел только его силу и не замечал цену, которую он заплатил за неё. Но, слава аду, ты прозрел и увидел, какой ты ублюдок, Питер. Всё верно, ты не стремился понимать. То, что слышал, сразу забывал. А ведь он признавался неоднократно. Ангел — это всё, что у него было. И обвинять в преступлении против Ангела… всё равно что раз за разом всаживать нож в развороченную рану, не слыша воплей и не замечая агонии. Как же низко ты пал в своей уродливой зависти, если отмахнулся даже от того, что Демон говорил только правду? А ты? Был хоть раз искренним!?

— Я тебя не жалею. Но не мучай ты себя так, — Инститорис оторвал его руки, судорожно вцепившиеся во взъерошенную голову, и смахнул с лица Питера чёрные прядки волос, принуждая смотреть вверх. — Ты любишь меня и ненавидишь — как и все вокруг, вы очень друг на друга похожи.