Фандом: Ориджиналы. Звонок будит его среди ночи, заставляет бросить все и лететь через океан в замкнутый мирок дома, где обитают демоны. Там совершено преступление, выходящее за рамки логики и смысла, в котором нет мотивов, и оно никому не выгодно. Жертвой является загадочный киллер, пропавший без вести несколько месяцев назад. Зацепкой становится шприц, стандартное содержимое которого подменили героином. Он, случайно или намеренно вовлеченный в дела подданных Люцифера, берется за расследование.
Добавить в моё избранное
236 мин, 21 сек 14926
Смирись с этим на время, пока будем жить бок о бок. Я давно уже смирился.
— Как… как тебе удалось? Отрешиться настолько…
— Давно — я был низвергнут в пучину горя, мрака, унижения. И хорошенько распробовал на губах вкус настоящего зла, собственноручно совершённого. Много позже, в тысячу крат заплатив за преступление, я принёс своё покаяние. И Господь решил, что я достоин прощения. То есть не Господь… а Энджи. В случае его отречения от наших уз я не смог бы даже с собой покончить: меня невозможно убить никакими методами, последняя инстанция — Хэлл — бессилен подарить мне смерть. Но Ангел принял меня обратно. И отдал мне себя. Это всё, что я когда-либо просил от жизни — чтобы он принадлежал мне. Полностью. Весь.
— Его прощение…
— Значит для меня всё. Да, — Юлиус отпустил его голову.
— Если он вернётся, пообещай мне, что покажешь… как пробуждаются твои чувства.
— Ты увидишь это сам, не сомневайся.
— С-спасибо, — на глаза навернулись слёзы, гадкие и незваные. Юлиус, будто не замечая, поцеловал Питера в лоб, и в мягких губах демонского сына больше не было холода. Давя всхлипы, Питер старался отвернуться, но тщетно. Да и возможно было разве уклониться от поцелуев, которых жаждешь превыше всего на свете? В горле застрял невыносимый ежовый ком, позорно лившиеся слёзы становились всё горше, душа стенала и металась в потёмках, не находя выхода для своей боли. Наконец она вырвалась вместе с криком: — ПРОСТИ! Демон, прости, прости, прости меня! Я согрешил. Другого слова не найти, как не найти и оправданий. Я… я никогда не чувствовал себя так близко к Богу, как рядом с тобой. Может, ты…
— Нет, не произноси. Ты ощутил во мне большую мощь, но это не Божья длань. Это длань его отвергнутого сына. Да-да, не Христа, не первенца… другого — Юлиус посмотрел куда-то мимо. Соприкоснувшись с холодным лучом его взгляда, Кобальт увидел небольшую букву «L», нарисованную на его правом запястье с тыльной стороны.
Татуировка? Очередная шарада… Демон, разгадать тебя целиком, должно быть, никому не под силу. Но я не буду тревожить ясновидящего Хэлла из-за каждой фразы, которую не понял. Бейся об проблему своей башкой, Питер! Детали, детали, сплошные детали… мелочи, разбросанные всюду вокруг нас. Притихший Ману на заднем сиденье… Я должен сейчас что-то спросить? Чёрт! Правду говори, правду! То, о чём думаешь!
— Ты простишь меня?
— Если ты прекратишь меня бояться и искать тайный смысл во всём, что бы я ни сказал.
Веселенько. Он держит меня под…
— Вслух! Вслух, Питер! Если хочешь добиться ясности в наших отношениях и выполнить моё условие верно. Или ты не хочешь моего прощения?
— Хорошо. Я скажу даже больше — мне кажется, пора. Ты… держишь меня под прицелом. Не буквально, конечно, но… — музыкант вздохнул и вернулся обратно на своё сиденье, — лазерный маркер упирается мне прямо в лоб. Ты проверяешь его местонахождение каждый раз, когда целуешь. Ты пронизываешь меня, всегда зная, о чём я думаю. Частично я уже в твоей власти, прямо сейчас ты волен делать со мной всё что угодно, но ты выжидаешь. У тебя нет ни единой причины мешать моему расследованию, и я твёрдо уверен, что ты не предавал своего возлюбленного Ангела. То есть ты невиновен. Я обнаружил этому уйму подтверждений. И сам Хэлл не может въехать, почему же я всё равно упорно настаиваю на своём. Так почему? Как невиновному, тебе не о чем волноваться и незачем вести себя странно. Но. Ты. Повторяю. Взял. Меня. На мушку. И. Ты. Ждёшь. Чего? Пока я не сделаю то (ты прекрасно понимаешь, что именно), за что ты меня мгновенно прикончишь. Это может означать лишь одно — ты покрываешь виновного. Преступник тебе очень дорог, должен быть дорог не меньше брата, а точнее, должен быть тебе ещё дороже, иначе бы ты не пошёл в сообщники. И это на тебя совсем не похоже. Ты ведь решительно никого не любишь и никем не дорожишь — кроме Ангела. По моим наблюдениям, по всем выводам о твоей персоне, сделанным из тех самых слов, к которым я «цеплялся», это элементарно претит твоей аристократической гордости. Всё сказанное касается второй части твоего условия. Теперь первая. Знаешь, чего я боюсь? Я боюсь не тебя. Я боюсь не успеть дорыться до сути раньше, чем ты меня грохнешь. Мне грустно из-за того, что я подведу Ксавьера и окажусь слабее противника, которого ты защищаешь. Мне грустно, что я умру, оставив оборотня одного, беззащитного: теперь я осознаю, что ему угрожает огромная опасность. Ответь… тебя заставили? Ты пошёл против себя или нет? Если да, то твоё прощение будет значить для меня очень многое.
В салоне раздались аплодисменты. Кобальт изумлённо воззрился на Юлиуса, но тот сидел, тяжело свесив голову вниз, и на руль капало что-то тёмное.
— Браво, Питер! — Мануэль все ещё аплодировал. — Браво! Я очень в тебе ошибся, приношу свои извинения за всё сказанное в классном кабинете. Ты потрясающий детектив. Зачем тебе музыка?
— Как… как тебе удалось? Отрешиться настолько…
— Давно — я был низвергнут в пучину горя, мрака, унижения. И хорошенько распробовал на губах вкус настоящего зла, собственноручно совершённого. Много позже, в тысячу крат заплатив за преступление, я принёс своё покаяние. И Господь решил, что я достоин прощения. То есть не Господь… а Энджи. В случае его отречения от наших уз я не смог бы даже с собой покончить: меня невозможно убить никакими методами, последняя инстанция — Хэлл — бессилен подарить мне смерть. Но Ангел принял меня обратно. И отдал мне себя. Это всё, что я когда-либо просил от жизни — чтобы он принадлежал мне. Полностью. Весь.
— Его прощение…
— Значит для меня всё. Да, — Юлиус отпустил его голову.
— Если он вернётся, пообещай мне, что покажешь… как пробуждаются твои чувства.
— Ты увидишь это сам, не сомневайся.
— С-спасибо, — на глаза навернулись слёзы, гадкие и незваные. Юлиус, будто не замечая, поцеловал Питера в лоб, и в мягких губах демонского сына больше не было холода. Давя всхлипы, Питер старался отвернуться, но тщетно. Да и возможно было разве уклониться от поцелуев, которых жаждешь превыше всего на свете? В горле застрял невыносимый ежовый ком, позорно лившиеся слёзы становились всё горше, душа стенала и металась в потёмках, не находя выхода для своей боли. Наконец она вырвалась вместе с криком: — ПРОСТИ! Демон, прости, прости, прости меня! Я согрешил. Другого слова не найти, как не найти и оправданий. Я… я никогда не чувствовал себя так близко к Богу, как рядом с тобой. Может, ты…
— Нет, не произноси. Ты ощутил во мне большую мощь, но это не Божья длань. Это длань его отвергнутого сына. Да-да, не Христа, не первенца… другого — Юлиус посмотрел куда-то мимо. Соприкоснувшись с холодным лучом его взгляда, Кобальт увидел небольшую букву «L», нарисованную на его правом запястье с тыльной стороны.
Татуировка? Очередная шарада… Демон, разгадать тебя целиком, должно быть, никому не под силу. Но я не буду тревожить ясновидящего Хэлла из-за каждой фразы, которую не понял. Бейся об проблему своей башкой, Питер! Детали, детали, сплошные детали… мелочи, разбросанные всюду вокруг нас. Притихший Ману на заднем сиденье… Я должен сейчас что-то спросить? Чёрт! Правду говори, правду! То, о чём думаешь!
— Ты простишь меня?
— Если ты прекратишь меня бояться и искать тайный смысл во всём, что бы я ни сказал.
Веселенько. Он держит меня под…
— Вслух! Вслух, Питер! Если хочешь добиться ясности в наших отношениях и выполнить моё условие верно. Или ты не хочешь моего прощения?
— Хорошо. Я скажу даже больше — мне кажется, пора. Ты… держишь меня под прицелом. Не буквально, конечно, но… — музыкант вздохнул и вернулся обратно на своё сиденье, — лазерный маркер упирается мне прямо в лоб. Ты проверяешь его местонахождение каждый раз, когда целуешь. Ты пронизываешь меня, всегда зная, о чём я думаю. Частично я уже в твоей власти, прямо сейчас ты волен делать со мной всё что угодно, но ты выжидаешь. У тебя нет ни единой причины мешать моему расследованию, и я твёрдо уверен, что ты не предавал своего возлюбленного Ангела. То есть ты невиновен. Я обнаружил этому уйму подтверждений. И сам Хэлл не может въехать, почему же я всё равно упорно настаиваю на своём. Так почему? Как невиновному, тебе не о чем волноваться и незачем вести себя странно. Но. Ты. Повторяю. Взял. Меня. На мушку. И. Ты. Ждёшь. Чего? Пока я не сделаю то (ты прекрасно понимаешь, что именно), за что ты меня мгновенно прикончишь. Это может означать лишь одно — ты покрываешь виновного. Преступник тебе очень дорог, должен быть дорог не меньше брата, а точнее, должен быть тебе ещё дороже, иначе бы ты не пошёл в сообщники. И это на тебя совсем не похоже. Ты ведь решительно никого не любишь и никем не дорожишь — кроме Ангела. По моим наблюдениям, по всем выводам о твоей персоне, сделанным из тех самых слов, к которым я «цеплялся», это элементарно претит твоей аристократической гордости. Всё сказанное касается второй части твоего условия. Теперь первая. Знаешь, чего я боюсь? Я боюсь не тебя. Я боюсь не успеть дорыться до сути раньше, чем ты меня грохнешь. Мне грустно из-за того, что я подведу Ксавьера и окажусь слабее противника, которого ты защищаешь. Мне грустно, что я умру, оставив оборотня одного, беззащитного: теперь я осознаю, что ему угрожает огромная опасность. Ответь… тебя заставили? Ты пошёл против себя или нет? Если да, то твоё прощение будет значить для меня очень многое.
В салоне раздались аплодисменты. Кобальт изумлённо воззрился на Юлиуса, но тот сидел, тяжело свесив голову вниз, и на руль капало что-то тёмное.
— Браво, Питер! — Мануэль все ещё аплодировал. — Браво! Я очень в тебе ошибся, приношу свои извинения за всё сказанное в классном кабинете. Ты потрясающий детектив. Зачем тебе музыка?
Страница 25 из 66
