Jolt

— Оставь нас, разговор будет максимально интимным.

Хэлл поцеловал его в лоб, подмигнул Кобальту, открыл в полу квадратный люк и скрылся.

— Ну, здравствуй еще раз, дорогой… — наручники щелкнули, а Кобальт онемел и оцепенел. Тоненькая фигурка уже преспокойно восседала на его мощных коленях, закованные руки сомкнулись на его шее. Личико ребенка, не казавшегося выросшим во взрослого ни на грамм из-за невинных, открытых нараспашку глаз, интимно склонилось на его грудь, а голос, цеплявший своей развратной бархатистостью и насмехавшийся над ним в возникшем противоречии, зашептал: — Я знаю, докуда ты продвинулся в своем расследовании. Тебе осталось преодолеть две ступени — кто он, твой враг, и как его уничтожить. Я скажу тебе имя. Я скажу тебе и остальное. Если ты… — Ангел коварно улыбнулся, — признаешь, что отнюдь не рад моему возвращению.

— Это неправда. Это… могло бы быть правдой, останься я прежним — таким, как в день, когда твой отец меня привел в этот дом. Но с тех пор я прожил целую отдельную жизнь. Узнал вещи, от которых моя душа распадалась, а затем срасталась обратно. И моя наивная — а кому-то смешная — самоотверженная любовь к Кси означает, что его счастье будет и моим счастьем и успокоением. Его счастье — это ты и ничто кроме тебя. Я принесу в жертву этому счастью всё, что угодно. Всё, абсолютно всё. Зачем мне лгать тебе сейчас?

— Незачем, это верно. Но я хочу услышать еще кое-что, — Энджи закинул ему на плечи ноги и приоткрыл жарко заалевшие губы. — Питер, где же твой шок? Спрятал? Не прячь… ведь я хочу знать. Как я тебе? Нравлюсь? Не хуже братишки? Он меня ревнует к платяному шкафу, к одежде, которую я ношу, и скейтборду… а, еще к вилкам, которые — кто бы мог подумать — в рот совать приходится, чтобы нормально пообедать. Удивлен? А в этом месте не стоит, право… Признаться, я его сегодня уже видел. Он спал как младенец. И не заподозришь в нем мерзавца… Но, проснувшись, он меня изнасилует. Будь готов — скорее всего, это произойдет на глазах у всех. Ну, так как я тебе?

— Энджи, ты единственный, — честно ответил Питер. — Во всех отношениях. О твоей дикой взаимоисключающей и всё сметающей натуре мне ранее успели поведать мифы и легенды, ну а сейчас в башке моей и вовсе полный бардак. Сам посуди — вот что мне думать? Ты запутал меня окончательно и поставил в страшно неловкое положение. Но я всё равно упрямо чувствую себя так, будто меня обнимает невинный ребенок. Бредовое ощущение, признаюсь… Потому что еще один такой взгляд с твоей стороны, и мне крышу сорвет и подожжёт. Ты удовлетворен?

Ангел отвернулся. В его голосе, стихшем до легкого придыхания, в необычной интонации… проступила печаль.

— Я помогу тебе подняться на еще одну ступень. Эту ступеньку зовут Габриэль. Можешь не пытать бедного Дэза, его язык во имя безопасности моего супруга не развяжется. Всё, чего ты добился бы, так это новых неприятностей со стороны Габи. Демон уже рассказал тебе о своих подозрениях по поводу его существования, но он не знал, что Габриэль с Дезерэттом — что-то вроде кровных братьев. Не так, как мы с Демоном, но тоже довольно близкие. Я видел Габриэля несколько раз на приеме у царственного дядюшки, но нас не знакомили. Это было до того, как они с Дэзом получили новую работу — опекать малышей Санктери. Если угодно, считай, что серафимы в сговоре, но, скорее, это шантаж со стороны Габи, учитывая, какими методами он заручился поддержкой моего холодного мерзавца. Спрашивай.

— Н-не знаю, что. Правда, — Питер, робея, заглянул в один сапфировый глаз без дна. Второй был прищурен. — Ангел, почему ты называешь Юлиуса мерзавцем?

— И сволочью, — с улыбкой добавил Энджи. — Потому что у него были богопротивные методы признаваться мне в любви. Ты ласковому Ксюнечке во сне тоже неслабое признание подарил. Помнишь?

— Горы трупов… Помню. Что, по-твоему, означало это видение? Ведь оно отправная точка…

— Следуя моей голой интуиции, то — не что иное, как крик о помощи в ночи. Если сознание Кси год назад не знало и не предчувствовало нынешних бед, то его подсознание должно быть гораздо тоньше. Оно, как звериный нюх, в десятки раз острее человеческого, а Ксавьер, напомню, наполовину зверь. Удав. Сознание управляет жизнью днем, на долю подсознательного остается не очень много — поиграть с воображением ночью, сколько сил хватит.

— Он отправил послание… — пробормотал Питер, опуская голову. — Отправил в небо, в надежде, что кто-то перехватит передачу на своей ночной радиоволне. Мне повезло?

— Как сказать. Что ты называешь везением? Не упускай из виду, что тебя убили. Но на этом фоне весьма выигрышно смотрятся любвеобильные часы в объятьях Демона. Людей, которые могут похвастать тем же, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Я ничего не помню, — вспыхнув, возразил Кобальт. — Мы не могли переспать. И откуда тебе обо всем известно?

— Не о том думаешь, Питер, ох, не о том…