Jolt

Кобальт увидел багровые знаки. Они проявились на правом предплечье и под сердцем, а еще нескромно уходили в джинсы.

Ты будешь стеной вокруг совершенства, я буду червем, грызущим твой гранит. Я проберусь в яблоко любви и сгною его сердцевину. Я докажу, что я сильнее тебя.

Добродетель побеждаема, а зло бесконечно. Но ты в гордыне своей утверждаешь обратное. Ну так клянись Им, что сдержишь штурм. Я разрушу Его счастье, я сломаю не Его, а того, кого Он любит, Он проклянет каждый новый вздох.

Питер, краснея, расстегнул ширинку, чуть приспустил джинсы Энджи и дочитал.

Ты выполняешь миссию только хранителя, вторая чаша равновесия пустует. Ты воспротивился воле Самого, но я верну баланс — уравновесив блаженство болью, счастье — кровью. Попробуй помешать мне. Скрестим оружие — поединок гневом Господним. Никто не услышит звон клинков, прежде чем упадет замертво.

Письмена расплылись и исчезли, Дезерэтт не замедлил последовать их примеру. Киллер сразу же опомнился от столбняка и привел Ангела в чувство.

— Детка, ты в порядке? Тебе, должно быть, так больно… — он снял с себя рубашку и бережно обернул окровавленное тело. Но Ангела, кажется, не волновала ни собственная боль, ни боль, спрятавшаяся в глазах Питера.

Бледный и спокойный, он изрек:

— Повтори мне слово в слово все, что запомнил.

XXV — сила

— Это похоже на бред! — выразил Хэлл общую мысль всех, кто на сенсорной панели ознакомился с откровением серафима.

— Я думаю, Питер другого мнения, — Энджи крутанулся в кресле вокруг своей оси и утомленно откинулся на спинку. Его тело еще не исцелилось, и сквозь белый шелк блузы проступали темные пятна. Кобальт смотрел на них, осознавая, что беспокоится о сыне Асмодея больше, чем должен был бы. — Не так ли, Питер?

— Я воздержусь от ответа, — тихо ответил Питер. — Мне кажется, у тебя есть готовая версия.

— Да. Это больше похоже не на бред, а на спор. И в переводе на человеческий язык он звучит так:

— Держу пари, что, несмотря ни на какие преграды, особый статус и благоволение свыше, я дарую им несчастье.

— Держу пари, что не сможешь. Кишка тонка. Да и я помешаю тебе.

— В случае моего выигрыша…

— В случае моего проигрыша…

— Я возьму себе одну душу — любую, какую захочу. Спорим?

— Спорим.

— Какую душу? Зачем? Ангел…

— А я понял, — все так же тихо сказал Питер. — Это как виртуальный диалог между братьями-серафимами, он прозвучал между строк клятвы, которую дал Габриэль. Эти ужасные слова, выписанные кровью… клятва и есть крест Дэза. Он принял пари. Но если бы он отказался…

— То Ксавьер не был бы сейчас в плену, — Солнечный Мальчик с грохотом встал из-за стола. — Простите, что был идиотом, затмение прошло. Кси — избранная душа, этот приз обещанный, который он сам забрал. Возможно, шестикрылый психопат влюблен в него.

— Нам нужно вызволять его немедленно и лечить, — нервно заметила Нэнси. — Если еще не поздно. Мистер Стил! Почему вы молчите?!

— Думаю. Хэлл… ты меня заклинал… Габриэля нужно убить. Но он бессмертен. Ты обещал помочь мне. Хэлл?

Хэлл смотрел на Ангела. А Ангел смотрел на дверь. Она отворялась так лениво, будто за ней стоял ребенок и ему не хватало сил как следует нажать на ручку. Но Энджи знал эту иллюзию слишком хорошо. Его фигурка в кресле сжалась.

Низко пригнувшись, в конференц-зал скользнула тень. Ее ноздри хищно раздувались. На мягких кошачьих лапах она прокралась к круглому столу и замерла у подлокотника, в который вцепилась одна белая рука.

— Нет… — умоляюще прошептали губы. — Не надо, прошу тебя. Нет, только не здесь…

Тень разогнулась и одним гибким движением стащила Энджи на пол. От ее мурлыканья мертвые восстали бы из могил. Длинный хвост мощно подергивался, а острые когти то вжимались, то выпускались из черных подушечек. Когда Ангел, казалось, уже задохнулся под телом этой могучей пантеры, мелькнула молния метаморфозы, и в нежный рот жадно впился уже не зверь, а… некоторое подобие Демона. Вся его жажда, безумная потребность, вожделение самой прекрасной плоти и крови обернулось в один отравленный поцелуй, в жуткий засос, который высушил в Ангеле жизнь, убил его, отбросив за грань всего мыслимого и сущего, где лицом к лицу он встретился со своим единственным страхом. И этот страх вошел в его душу… вновь. Чтобы остаться.

Когда пришли понимание и скорбь, и жажда была удовлетворена — Демон выпустил его губы из плена. Но что-то умерло… какая-то маленькая частица того светлого, что жило в Энджи, умерла безвозвратно, как умирали в нем и раньше эти крохотные кусочки, сложенные в мозаику любви и верности. Это была их расплата — за близость, запрещенную Богом. Но они оба постарались забыть, отбросить страшное условие, державшее их вместе, и оно до конца всех концов осталось их тайной, скрепленной двойной печатью.