Jolt

— Какова бы ни была природа твоего существования на Земле, тебя сделали чувства, и хулить эти чувства я никому не позволю. И тебе самому — в первую очередь. Потому что я твой опекун. Мать. А потом уже… еще кто-то. Папаша Мод наделил тебя преступно зашкаливающей сексуальностью, кому как не мне с ней бороться. А если ты не прекратишь натиск, получится, что изнасиловал не я тебя, а ты меня. Как звучит, а?

Энджи изобразил на красивом лице отвращение, потом сразу же засмеялся.

— Ты меня удивил. Чрезвычайно. А ты обещаешь больше не мучиться от неразделенных и неумноженных чувств и рисовать меня в пустой постели?

— Я попытаюсь найти себе… девушку по росту, — Хэлл торжествующе ухмыльнулся. — Ты думал, натуралов в этой комнате нет? Кстати, у меня и постели-то нет. Спальней до сих пор не обзавелся.

— Но я не понимаю! Каким же образом ты меня хотел…

— Ай, да перестань, тебя все хотят. Мужики, уверенные в своей ориентации — это мертвые мужики или евнухи несчастные. После встречи с тобой трудно побороть себя в желаниях.

— Почему?

— Тоже мне, спросил, — инженер потер кофейник, потом свой нос. — Что-то возвышенное и одновременно низменное поднимается в душе, когда смотришь на тебя. И не знаешь, чего больше. Чего-то романтичного… или животного. Вознести на алтарь и зарезать тебя на этом алтаре. Искупаться в твоей крови. Напиться ею допьяна. Но как подумаешь о том, что сделаешь это в первый и последний раз… взвыть хочется. Что-то вытворить с тобой можно только «до смерти», но как раз до смерти и нельзя тебя любить. Понимаешь? Бьешься об стенку головой, потому что даже ненавидеть тебя толком не получается. Я это говорю, имея многолетний стаж пристрастного бреда и размытия сознания. А человек, видящий тебя впервые, подумает: «Господи, вот оно, Ты ниспослал мне дьявольское искушение!». Или что-то в этом роде и в гораздо более похабных выражениях.

Мастер с удовольствием увидел обезоруживающе-смущенную улыбку Ангела. Он так редко стеснялся по-настоящему…

— Нас уже ищут, кстати, — беспечно проинформировал Энджи и отгрыз полпеченья.

— Перекусить спокойно не дают, — ворчливо-лукавым тоном ответил на это Хэлл и принялся отряхивать с подопечного крошки. — Хочешь, сбежим?

— Хочу. Но разве убегу… — Ангел вздохнул и высунул из-под стола руку. — Здесь мы, дорогой.

Питер, не скрываясь, обласкал взглядом всю его ладную фигурку, выскользнувшую на волю, под свет ярких ламп. Ангел преспокойно шагнул прямо в его объятья.

— С первым эшелоном разборки закончены?

Кобальт что-то неразборчиво пробормотал, с наслаждением зарываясь в его густые волосы. Судя по энергичной тряске головой, ответ был положительный. За спиной у хрупкого красавца, продолжая его крепко обнимать, Питер одними губами произнес два слова. Инженер хмуро кивнул и вышел.

— Дорогой, а что осталось на мою долю?

— Черт. А я-то думал, что хоть раз проведу тебя, хренов ты ясновидящий сын темптера, — киллер горячечно покрыл его лицо поцелуями, потом накрыл лилейные щеки своими большими ладонями. — Хэлл возьмет пару таблеток растворимой «беты» ЛСД, и ты отправишься с ним домой.

— Будить лапочку Кси?

— О нет.

XXXI — ложь

Он бегал по дому, по темному дому, где со стен на него глядели портреты с вырезанными глазами. Сотни портретов с зияющими дырами, и бурые потеки крови под ними не казались нарисованными. А он все бежал и бежал, открывая двери, одну за другой, продираясь сквозь паутину, оплетшую дверные проемы, кричал от ужаса, когда мохнатые лохмотья прилипали к его ногам, и он падал, спотыкаясь. А когда поднимался вновь, стены сужались, страшные глазницы на портретах увеличивались, и кровь выплескивалась из них прямо на его коченеющее тело.

Превозмогая ужас, он бежал дальше, в слепой и отчаянной надежде найти выход, в лабиринте заколоченных окон, бесконечных дверей и пустых комнат, и ощущал, что за ним гонится что-то. Он не может вспомнить сейчас, но он точно знает призрак, летящий следом… то есть знал когда-то давно, его мертвое лицо смотрит со всех этих поруганных картин, но ускользает из памяти в последний момент, когда он уже готов выкрикнуть имя. И он, не останавливаясь, бежал и шептал молитву, на незнакомом шипящем языке, бежал и молился, под застывшими в агонии взглядами отсутствующих глаз, бежал, а за спиной что-то стерегло и давило, если он пытался свернуть в сторону или вернуться назад, и он бежал только вперед, и молился, молился, молился…

Он уже страшно задыхался, в боку и под сердцем невыносимо кололо, бег измотал и почти убил его. Из последних сил он дернул ручку очередной двери и свалился без движения за порог комнаты. Худенькая грудь лихорадочно вздымалась, большие, широко раскрытые глаза наполняла паника. Он лежал навзничь, острые коленки холодил пол, и он дрожал, давно уже замерзнув в своей тонкой майке и полотняных шортах.