Jolt

Съежившись в комок, он очень смутно почувствовал, как кто-то поднимает его и прижимает к теплой груди.

— Кто ты? — с недоверием шепчет он, но из рук не вырывается. Страх тает, исчезая вместе с дрожью в теле.

— А ты не помнишь?

— Я не помню, кто я…

Голос у пришельца такой чистый и бархатный… печальный. И почему-то нестерпимо знакомый. Вызывает слезы на глазах…

Вспомнив о глазах, он вздрогнул и заставил себя посмотреть.

— Какие они огромные! И… на драгоценности похожи! — вырывается у него, а потом… отчаянный, взлетевший ввысь вопль: — Это же ты! Ты! На них, на всех этих… — он вертит головой, но картин в комнате нет. Когда он снова смотрит в лицо, то кричит еще громче. Кричит и кричит и не может отвести взгляда: из глаз струится кровь, струится так жутко, как будто это его собственная кровь, и ему больно, кровь ножом острым полосует его сердце… и это тоже до слез знакомо. Но почему, почему, почему…

— Тише! Никто больше не посмеет вырезать мои глаза и отнять у тебя. Я плачу кровью с ночи, когда тьма добралась до меня и чуть не унесла в свою обитель. Вспомни — ведь ты был со мной рядом. Ты был рядом, когда рассудок порвал связь с телом, и моей душой распоряжался сын Бога из Сияющих чертогов Света. Ты был рядом, когда смерть приняла самое соблазнительное обличье и чуть не погубила меня в моих венах. Вспомни. Христос разлучил нас, и ты проклял меня, защитив от неверности. Вспомни. Я простил всё старое зло, и козни ада обернулись для нас радостью. Вспомни: перед алтарем в соборе святого Петра ты поклялся быть моим навеки, половинкой души и половинкой сердца, моей болью и моей радостью, моим горем и моим счастьем. Вспомни. Мое имя…

— Твое имя?

— Ведь ты любил меня.

— А ты… меня?

— Вспомни…

На безымянном пальце левой руки ярко заблистало кольцо — тяжелый темный ободок с неровно выточенной буквой «К». Он изучал его медленно, заглядывая в каждую изменчиво-зеленую грань, а когда что-то рассмотрел…

— Ангел? — неуверенно вопросил он, и в глазах его отразился свет обручального кольца — мягкий, меланхоличный, чистейший изумрудный… и чрезвычайно несчастный. — Ангел… что со мной было? — Когда брызнули слезы, глаза наполнились горечью и приобрели свой первичный несравненный оттенок — насыщенного крепким абсентом драгоценного камня.

— Что было, еще не прошло, — грустно произнес Ангел и запечатлел на его белых губах легкий сладкий поцелуй. — Этот дом — твоя память. Враг, сделавший в нем зло, уничтожил все, что было тебе дорого. Твои мысли, твои воспоминания…

— Они связаны с тобой и только с тобой! — Кси всхлипнул и вжался крепче в объятья мужа. — Как же долго тебя не было… Время серой резиной тянулось тоскливо и нескончаемо. Жизнь шла по кругу, душимая одиночеством. Почему ты ушел? Я думал, ты забыл, покинул меня.

— Я сказал тебе, что вырываюсь из замкнутого круга земли на дикий простор к звездам: вдохнуть свободу, окраситься ее цветом, стать ее вкусом… Но я солгал. Я спасался бегством от того, кто едва не пленил мой разум. Я не знал его целей, его силы и его злобы. Но я нашел ответы там, куда улетал. Я вернулся с лекарством. Сейчас… я оставлю тебя в последний раз.

— Ангел!

— Не бойся, малыш. Я всего лишь сон, прокравшийся в твою голову без спросу. За меня, как за нить, ухватился твой врач, из меня он воссоздает облик твоего старого «я». Смотри, твой дом преображается.

— Но из твоих глаз все еще течет кровь…

— Она высохнет, когда ты вспомнишь абсолютно все.

— Она… эта нить?

— Кровью смоет грязь последних месяцев, ты просто проснешься прежним. И не будешь знать, что видел сон. Как жертва… забыть одно ради всего остального.

— Забыть, что ты мне снился?! Я не хочу…

— Ничего плохого не было. Значит, и ничего хорошего тоже. Если стирать, то стирается все.

— Но когда проснусь, я найду тебя рядом?

— Мне пора, отпусти меня.

— Не могу. Я боюсь потерять себя опять, если ты уйдешь.

— Но я должен!

— Подари мне ложь на прощание, тогда отпущу.

— Я буду… рядом.

Воздух посвежел. Сквозь неожиданно прорезавшиеся окна лился солнечный свет, озарял роскошную комнату — холл, похожий на королевскую приемную, от которого вглубь дома уводила широчайшая лестница черного мрамора. Над ней висел единственный портрет.

Лепестки синевато-розовых роз, сдуваемые Ангелом с этой картины, кружились и падали в золотистые волосы, оттеняя их шелк — на полу у мраморных ступеней, свернувшись в клубочек, лежал Ксавьер и плакал.

XXXII — брат

Дезерэтт тяжело стукнулся лбом об поверхность зеркала и приоткрыл глаза.

— Выходи, — нехотя произнес он. — Разговор есть.

— Что-то ты неважно выглядишь, — насмешливо заметил голос несуществующего отражения. — Я могу и попозже прийти.