Фандом: Ориджиналы. Какая улыбка. Самоуверенно-скромная, взаимоисключающее сочетание. Напомнил Вентворта Миллера из «Побега». И показалось, что он смотрит в глаза чуть дольше, чем смотрел бы в такой ситуации натурал. Меня обожгло, забыл, зачем пришёл. Да ну нах. В нашем мухосранске таких шансов один на хреналлион.
Добавить в моё избранное
16 мин, 3 сек 9317
Он захочет вернуться, он тоже живёт в этом чёртовом гомофобском городе, где готовы дустом травить таких, как мы. Выбор тут ограниченнее, чем на космической станции «Мир». Я обязан ему понравиться.
Малыш торжественно въехал на пасмурную вершину Беленькой, внизу расстилался город, подёрнутый сизым туманом. Я вырубил мотор.
Между нами повисла раскалённая тишина, хоть бы радио включить, а то неловко как-то. Потянулся к кнопке, уже настолько раскочегаренный, что чуть не скрипнул зубами, когда соски коснулись батиста рубашки. Хренасе, так от дуновения кончу, непорядок. Из колонок полилась «Desert Rose» Стинга. Удачно, романти?к.
— Давно был здесь? — спросил я притихшего Тоху.
— Никогда не был. Красиво.
Я перепугался:
— Ты не местный?!
— Почему? Местный. Некогда было. Тренировки, учёба…
Бедняга, что за жизнь? Тоха сидел взведённый, больше не делал вид, что расслаблен. Я позволил себе опустить взгляд — бля, лучше бы этого не делал, удар желания прострелил навылет. Серый трикотаж подчёркивал многообещающий бугор, сверху темнело сырое пятнышко. Чудо моё олимпийское, он тоже бурлил, как ядерный реактор на грани нестабильности. Мы знали, что сейчас произойдёт, и оба тянули по молчаливому соглашению, в этом был свой мучительный кайф.
— Тогда посмотри, раз есть возможность. — Я открыл дверь и шагнул в осень, ветер взвихрил длинную чёлку. Ффух, полегче вроде.
С валунов у обрыва слетали ржавые листья, кружили над далёкими крышами внизу. Тоха подошёл, зябко поднимая воротник, пальцы его дрожали. От холода? Хрен. Он привалился к Малышу рядом, скрипнуло боковое зеркало.
— Извини. — Тоха дёрнулся от зеркала и придвинулся ближе, сунув руки в карманы, меня коснулось крепкое плечо. Что ж ты делаешь, дразнилка проклятая?
— Кир. Поцелуй меня, а? — тихо сказал он, глядя в серое небо. — Ни разу не целовался…
Я опешил:
— Совсем? Тебе сколько лет?
— Семнадцать… Не приходилось как-то.
В лоб мне пятку! Девственник! С их графиком и посрать, наверно, некогда, не то что пару найти, да ещё гею. А я такой пурги себе напридумывал, идиот. Никудышный с меня Нострадамус.
От сердца отлегло. Да всего зацелую, радость моя. Нежить тебя буду, сколько выдержки хватит. Он вытянулся в струнку передо мной, чуть выше ростом, дышал мелко, в расширенных зрачках отражалась моя же буря. С усилием сглотнул, так и не смея обнять. Я провёл по бритой голове — не колючая, мягкая; Тоха сам неуклюже ткнулся мне в губы.
— Ки-и-ир, — шепнул мне в рот, глубоко скользнул языком за щёку — мы, похоже, дрочили на одни и те же гей-сайты. Я медленно лизал его сладкий язык, рехнувшееся сердце било куранты где-то в горле.
Тоха нетерпеливо прижался твёрдым пахом к моему лопающемуся члену, я чуть не взвыл. Не спеши, пылкий мой, хороший, вижу, как хочешь. Ещё раз тронешь, прямо тут выебу. Я отодвинулся, рукой сжал его напряжённый член через плотный трикотаж, погладил дразняще — сука, большой, как водонапорная башня, и даже ещё больше. Втянуть бы его сейчас в рот до корня, и чтобы Тоха лихорадочно впивался в мои волосы и называл по имени…
Моё чудо дёрнулся и запульсировал горячим под пальцами, обжигая мне губы выдохом. Силы небесные, доведённый до каления Тоха спускал в мою ладонь, обильно, с хрипами, так и не вытащив руки из карманов! Я продолжал гладить, чтобы не сбить его кайф, бля-адь, перетянул я.
Он бессильно обмяк, опираясь на Малыша. Раскрасневшийся, красивый до писку, с припухшими губами в тон полосам на куртке. По румяной щеке скатилась слезинка, я поймал её пальцем, в суровой схватке побеждая в себе насильника. Член бился в штанах и упрекал: ты охуел, сколько можно? Перебьюсь пока, но идиллию не сломаю.
— Капец… поцеловались… — сказал Тоха. — Как я в спортзал поеду?
Ага, я те поеду. Щаз.
— Фигня. Исправим.
Я открыл заднюю дверцу, закинул за сиденье мой уделанный пейнтбольной краской камок спецназовца, что валялся там с прошлой недели. Теперь из радио завывали «Скорпы».
— Залезай, простудишься ещё.
Тоха сконфуженно уселся сзади:
— Блин, сам не ожидал…
Не ожидал он. Меня, помню, в первый раз аж минуты на три хватило.
Я сел впереди, врубил печку. Порылся в бардачке и протянул ему банку влажных салфеток. На калеке-Филипсе, торчащем в панели, горели два пропущенных «склад». Меня уже с кобелями ищут? Похуй. Я вытащил Филипс и переключил на беззвучный.
В зеркало заднего вида наблюдал, как Тоха стягивает кроссовки, потом штаны, протирает их салфеткой. Носочки белые. Мускулистые ноги покрывает светлый пушок, гимнаст, твою ж эдак… Сейчас снимет сырые трусы, и сорвусь.
Я потянулся к пачке «Vogue», втыкнул прикуриватель. Надо взять паузу. А потом сразу Тоху, или я ёбнусь.
— Кир, не кури, пожалуйста. Меня от дыма тошнит.
Малыш торжественно въехал на пасмурную вершину Беленькой, внизу расстилался город, подёрнутый сизым туманом. Я вырубил мотор.
Между нами повисла раскалённая тишина, хоть бы радио включить, а то неловко как-то. Потянулся к кнопке, уже настолько раскочегаренный, что чуть не скрипнул зубами, когда соски коснулись батиста рубашки. Хренасе, так от дуновения кончу, непорядок. Из колонок полилась «Desert Rose» Стинга. Удачно, романти?к.
— Давно был здесь? — спросил я притихшего Тоху.
— Никогда не был. Красиво.
Я перепугался:
— Ты не местный?!
— Почему? Местный. Некогда было. Тренировки, учёба…
Бедняга, что за жизнь? Тоха сидел взведённый, больше не делал вид, что расслаблен. Я позволил себе опустить взгляд — бля, лучше бы этого не делал, удар желания прострелил навылет. Серый трикотаж подчёркивал многообещающий бугор, сверху темнело сырое пятнышко. Чудо моё олимпийское, он тоже бурлил, как ядерный реактор на грани нестабильности. Мы знали, что сейчас произойдёт, и оба тянули по молчаливому соглашению, в этом был свой мучительный кайф.
— Тогда посмотри, раз есть возможность. — Я открыл дверь и шагнул в осень, ветер взвихрил длинную чёлку. Ффух, полегче вроде.
С валунов у обрыва слетали ржавые листья, кружили над далёкими крышами внизу. Тоха подошёл, зябко поднимая воротник, пальцы его дрожали. От холода? Хрен. Он привалился к Малышу рядом, скрипнуло боковое зеркало.
— Извини. — Тоха дёрнулся от зеркала и придвинулся ближе, сунув руки в карманы, меня коснулось крепкое плечо. Что ж ты делаешь, дразнилка проклятая?
— Кир. Поцелуй меня, а? — тихо сказал он, глядя в серое небо. — Ни разу не целовался…
Я опешил:
— Совсем? Тебе сколько лет?
— Семнадцать… Не приходилось как-то.
В лоб мне пятку! Девственник! С их графиком и посрать, наверно, некогда, не то что пару найти, да ещё гею. А я такой пурги себе напридумывал, идиот. Никудышный с меня Нострадамус.
От сердца отлегло. Да всего зацелую, радость моя. Нежить тебя буду, сколько выдержки хватит. Он вытянулся в струнку передо мной, чуть выше ростом, дышал мелко, в расширенных зрачках отражалась моя же буря. С усилием сглотнул, так и не смея обнять. Я провёл по бритой голове — не колючая, мягкая; Тоха сам неуклюже ткнулся мне в губы.
— Ки-и-ир, — шепнул мне в рот, глубоко скользнул языком за щёку — мы, похоже, дрочили на одни и те же гей-сайты. Я медленно лизал его сладкий язык, рехнувшееся сердце било куранты где-то в горле.
Тоха нетерпеливо прижался твёрдым пахом к моему лопающемуся члену, я чуть не взвыл. Не спеши, пылкий мой, хороший, вижу, как хочешь. Ещё раз тронешь, прямо тут выебу. Я отодвинулся, рукой сжал его напряжённый член через плотный трикотаж, погладил дразняще — сука, большой, как водонапорная башня, и даже ещё больше. Втянуть бы его сейчас в рот до корня, и чтобы Тоха лихорадочно впивался в мои волосы и называл по имени…
Моё чудо дёрнулся и запульсировал горячим под пальцами, обжигая мне губы выдохом. Силы небесные, доведённый до каления Тоха спускал в мою ладонь, обильно, с хрипами, так и не вытащив руки из карманов! Я продолжал гладить, чтобы не сбить его кайф, бля-адь, перетянул я.
Он бессильно обмяк, опираясь на Малыша. Раскрасневшийся, красивый до писку, с припухшими губами в тон полосам на куртке. По румяной щеке скатилась слезинка, я поймал её пальцем, в суровой схватке побеждая в себе насильника. Член бился в штанах и упрекал: ты охуел, сколько можно? Перебьюсь пока, но идиллию не сломаю.
— Капец… поцеловались… — сказал Тоха. — Как я в спортзал поеду?
Ага, я те поеду. Щаз.
— Фигня. Исправим.
Я открыл заднюю дверцу, закинул за сиденье мой уделанный пейнтбольной краской камок спецназовца, что валялся там с прошлой недели. Теперь из радио завывали «Скорпы».
— Залезай, простудишься ещё.
Тоха сконфуженно уселся сзади:
— Блин, сам не ожидал…
Не ожидал он. Меня, помню, в первый раз аж минуты на три хватило.
Я сел впереди, врубил печку. Порылся в бардачке и протянул ему банку влажных салфеток. На калеке-Филипсе, торчащем в панели, горели два пропущенных «склад». Меня уже с кобелями ищут? Похуй. Я вытащил Филипс и переключил на беззвучный.
В зеркало заднего вида наблюдал, как Тоха стягивает кроссовки, потом штаны, протирает их салфеткой. Носочки белые. Мускулистые ноги покрывает светлый пушок, гимнаст, твою ж эдак… Сейчас снимет сырые трусы, и сорвусь.
Я потянулся к пачке «Vogue», втыкнул прикуриватель. Надо взять паузу. А потом сразу Тоху, или я ёбнусь.
— Кир, не кури, пожалуйста. Меня от дыма тошнит.
Страница 3 из 5
