Фандом: Ориджиналы. История, произошедшая с маленьким Хосе — обычным испанским мальчиком с большим добрым сердцем и зорким взглядом.
Добавить в моё избранное
13 мин, 56 сек 13879
И, между всем этим очень нужным материалом, делал из остатков игрушки ребятам со двора. Мальчишки «фехтовали» на его палках, девочки играли в вырезанные им куколки, а малыши, которые возились тут же в пыли, с удовольствием катали гладкие мячики. А у Хосе была замечательная сабля: с резной рукояткой, в ножнах, которые можно было повесить через плечо. Он гордился своим отцом: никто во дворе не умел резать по дереву. А его отец умел. И это придавало и без того честолюбивому мальчику еще больше важности: именно его просили старшие поговорить с господином де Сольеро о новых палках или рукоятках от лопат.
Но кроме гордости от общения с ними у маленького испанца не было больше радостей: жили они не то чтобы бедно, но каждую монетку мать выпускала из своих натруженных, рабочих рук со вздохом. И Хосе почти не знал оживления от предстоящего праздника: за шесть лет он твердо выучил, что дарят в этой семье только то, что необходимо прямо сейчас. Но на последний день рождения мать неожиданно расщедрилась, и сын получил новенький тугой мяч — вещь, о которой мечтали все мальчики всех возрастов.
А в остальном это был совершенно обычный ребенок, разве что слишком серьезный, вдумчивый, с глазами, величиной с хорошую вишню и цвета красного дерева. Мать редко стригла его, и почти все время он ходил с длинными кудрями, которые становились предметом тихих смешков девочек и откровенного хихиканья мальчишек двора. Если бы не каштановый цвет этих кудрей, он вполне сошел бы за херувима, но художники предпочитают изображать на своих полотнах светлых ангелов, не отяжеляя их темными волосами.
К церкви в его семье было двоякое отношение. С одной стороны, мать старалась всячески поощрять стремления сына изучать Библию, но в то же время не позволяла ему слишком углубляться в Книгу. Хосе исправно посещал их приход, твердил наизусть отрывки из Ветхого Завета, пел в детском хоре, но не чувствовал радости от общения с наивысшими силами. Это было выше его понимания, а он не любил не понимать. До всего ему надо было дойти — редко когда мир видел такого увлеченного получением нового знания ребенка. Но это не значит, что он не любил попроказничать. Очень любил. Но это бывало раз в неделю — не чаще.
Именно поэтому ранней осенью, когда уже зарядили длинные дожди и сток наполнялся водой почти до краев, мать еще не закрывала наглухо широкую фрамугу его окна, хотя считалось, что в нее способен пролезть и второклассник. Мать просто не могла себе представить, что ее спокойный сынишка способен на подобную глупость — сбежать из собственного дома. Да и как мальчик, который, хотя ему было уже шесть лет, все еще оставался довольно маленьким, залезет обратно? Они жили на первом этаже, но окна находились довольно высоко от асфальта. И потому Хосе был волен самостоятельно открывать или закрывать окно, выходящее во двор.
Однажды Хосе проснулся рано. Даже слишком рано. А так как мальчик он был самостоятельный, через полчаса постель, все еще манящая его своим белым, теплым от его тела нутром, была застелена, сам он — одет, окно — открыто. Он посмотрел на улицу. Двор — вот редкость! — пустовал. Не было ни Хорхе, ни мам, ни ребят. А в дальнем углу высилась эта замечательная куча щебня, гора, покорить которую было, пожалуй, почетней Монблана или Эвереста. В одно мгновение ему вспомнились все рассказы мальчишек, то, с каким превосходством они глядели на него, маленького, ничем не примечательного ребенка, которых в Испании, наверно, миллионы.
План созрел мгновенно. Это не было каким-то изощренным списком действий, нет. Все гениальное просто. И его план тоже был прост. Надо было просто вскарабкаться на высокий подоконник, так, чтобы не осталось следов, и спрыгнуть на газон. Но была одна загвоздочка: он хотел все сделать так, чтобы не узнали мать с отцом, а это значило, что надо потом еще и вернуться в комнату. Но с этим тоже проблем не возникло.
Хосе продвинул табурет к стене, стараясь действовать так, чтобы ножки не скрипели по полу, и взобрался на подоконник. Пыхтя от напряжения, поднял небольшую узкую скамеечку, которой пользовался в качестве ступеньки, в воздух и, перегнувшись через раму, опустил ее на влажную после ночного дождя землю. Потом лег животом на подоконник и мягко приземлился на сидение. Вроде, обратно забраться он сможет.
Двор был в его власти. Любой другой проказник начал бы дергать за веревки, те самые, на которые хозяйки вешали выстиранное белье, опробовал бы метлу дворника — предмет, который тот тщательно оберегал, посидел бы, в конце концов, на мешке с углем, что стоял у стены. Но Хосе точно знал, что ему нужно в этот раз. Может, потом он еще совершит вылазку утром в пустынный двор и проделает все то, чем так хвалились старшие мальчики, но не сейчас. Сегодня он видел только кучу щебня, этот своеобразный Эверест их двора.
Маленький испанец подошел к подножию горы и радостно хлопнул в ладоши и цокнул языком: в пыли валялся осколок зеленого стекла.
Но кроме гордости от общения с ними у маленького испанца не было больше радостей: жили они не то чтобы бедно, но каждую монетку мать выпускала из своих натруженных, рабочих рук со вздохом. И Хосе почти не знал оживления от предстоящего праздника: за шесть лет он твердо выучил, что дарят в этой семье только то, что необходимо прямо сейчас. Но на последний день рождения мать неожиданно расщедрилась, и сын получил новенький тугой мяч — вещь, о которой мечтали все мальчики всех возрастов.
А в остальном это был совершенно обычный ребенок, разве что слишком серьезный, вдумчивый, с глазами, величиной с хорошую вишню и цвета красного дерева. Мать редко стригла его, и почти все время он ходил с длинными кудрями, которые становились предметом тихих смешков девочек и откровенного хихиканья мальчишек двора. Если бы не каштановый цвет этих кудрей, он вполне сошел бы за херувима, но художники предпочитают изображать на своих полотнах светлых ангелов, не отяжеляя их темными волосами.
К церкви в его семье было двоякое отношение. С одной стороны, мать старалась всячески поощрять стремления сына изучать Библию, но в то же время не позволяла ему слишком углубляться в Книгу. Хосе исправно посещал их приход, твердил наизусть отрывки из Ветхого Завета, пел в детском хоре, но не чувствовал радости от общения с наивысшими силами. Это было выше его понимания, а он не любил не понимать. До всего ему надо было дойти — редко когда мир видел такого увлеченного получением нового знания ребенка. Но это не значит, что он не любил попроказничать. Очень любил. Но это бывало раз в неделю — не чаще.
Именно поэтому ранней осенью, когда уже зарядили длинные дожди и сток наполнялся водой почти до краев, мать еще не закрывала наглухо широкую фрамугу его окна, хотя считалось, что в нее способен пролезть и второклассник. Мать просто не могла себе представить, что ее спокойный сынишка способен на подобную глупость — сбежать из собственного дома. Да и как мальчик, который, хотя ему было уже шесть лет, все еще оставался довольно маленьким, залезет обратно? Они жили на первом этаже, но окна находились довольно высоко от асфальта. И потому Хосе был волен самостоятельно открывать или закрывать окно, выходящее во двор.
Однажды Хосе проснулся рано. Даже слишком рано. А так как мальчик он был самостоятельный, через полчаса постель, все еще манящая его своим белым, теплым от его тела нутром, была застелена, сам он — одет, окно — открыто. Он посмотрел на улицу. Двор — вот редкость! — пустовал. Не было ни Хорхе, ни мам, ни ребят. А в дальнем углу высилась эта замечательная куча щебня, гора, покорить которую было, пожалуй, почетней Монблана или Эвереста. В одно мгновение ему вспомнились все рассказы мальчишек, то, с каким превосходством они глядели на него, маленького, ничем не примечательного ребенка, которых в Испании, наверно, миллионы.
План созрел мгновенно. Это не было каким-то изощренным списком действий, нет. Все гениальное просто. И его план тоже был прост. Надо было просто вскарабкаться на высокий подоконник, так, чтобы не осталось следов, и спрыгнуть на газон. Но была одна загвоздочка: он хотел все сделать так, чтобы не узнали мать с отцом, а это значило, что надо потом еще и вернуться в комнату. Но с этим тоже проблем не возникло.
Хосе продвинул табурет к стене, стараясь действовать так, чтобы ножки не скрипели по полу, и взобрался на подоконник. Пыхтя от напряжения, поднял небольшую узкую скамеечку, которой пользовался в качестве ступеньки, в воздух и, перегнувшись через раму, опустил ее на влажную после ночного дождя землю. Потом лег животом на подоконник и мягко приземлился на сидение. Вроде, обратно забраться он сможет.
Двор был в его власти. Любой другой проказник начал бы дергать за веревки, те самые, на которые хозяйки вешали выстиранное белье, опробовал бы метлу дворника — предмет, который тот тщательно оберегал, посидел бы, в конце концов, на мешке с углем, что стоял у стены. Но Хосе точно знал, что ему нужно в этот раз. Может, потом он еще совершит вылазку утром в пустынный двор и проделает все то, чем так хвалились старшие мальчики, но не сейчас. Сегодня он видел только кучу щебня, этот своеобразный Эверест их двора.
Маленький испанец подошел к подножию горы и радостно хлопнул в ладоши и цокнул языком: в пыли валялся осколок зеленого стекла.
Страница 2 из 4
