Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
Добавить в моё избранное
102 мин, 20 сек 4037
Хотя когда он узнал о письме и прочитал его, то разговор с ним чуть не вылился в полный разрыв всяческих взаимоотношений между нами. Но всё же инспектор обладает известной долей здравомыслия. Пошумев, он согласился, что лучше, если эта исповедь не будет прочитана нигде, кроме стен моего дома. Да и содержание письма показало Лестрейду, что Моран, конечно, наиболее невинный персонаж в этой истории. Он не стал упрямиться, не пытался скрыть или подтасовать улики. Видимо, возможность пользоваться моей помощью для него важнее амбиций.
Впрочем, Уотсон не зря его сравнивал с хорьком. Лестрейд не был бы Лестрейдом, если бы не оставил последнее слово за собой. И когда майора выпустили, инспектор стал ему непрозрачно намекать, чтобы тот поостерёгся. И Моран решил уехать. Кажется, он получил некоторое дополнительное вспомоществование от леди Сесил, что было нетрудно устроить, потому что майор читал письмо сэра Уилфрида. Читал ещё в тюрьме, и тогда обещал, что на процессе ни словом не обмолвится о своих отношениях с Рональдом Сесилом, благо Лестрейд состряпал дело так, что речь шла о карточных долгах и шулерстве. Но после того как майор вышел на свободу и стал мишенью для излишнего внимания со стороны инспектора, да ещё был вынужден покинуть свой клуб, я лично не осуждал его за то, что он решил пополнить свой счёт перед отъездом. Морану хватило ума требовать сумму в пределах разумного. Во Франции он мог бы замечательно устроиться во всех смыслах.
Итак, мы приняли майора, и даже не без удовольствия. Для стороннего наблюдателя этот вечер стал бы, возможно, поводом для ироничных замечаний. У доктора с Мораном нашлись общие темы для разговора. Они вспоминали Индию и армейскую службу. Как выяснилось, майор тоже воевал в Афганскую и как раз после той кампании получил повышение. Я видел, что бывшего офицера в Моране Уотсон целиком одобрял. Когда же разговор перешёл к жизни сугубо штатской, мой дорогой друг несколько насторожился. Боюсь, что я имел неосторожность показать, что человек этот мне интересен. Откровенно говоря, я понимал беднягу Сесила. От майора можно было потерять голову как от мужчины. Но свою-то я уже давно потерял.
Перед тем как уходить, Моран посмотрел на нас обоих и сказал:
— Я ещё при первой встрече понял, что вы пара.
Мы не стали его разуверять. Моран всё же был свой, и перед ним было глупо отрицать очевидное.
— Счастья вам, джентльмены, — прибавил он, попрощавшись.
Он сказал это таким серьёзным тоном, что мой доктор сменил гнев на милость и пожал майору руку.
— И всё-таки он авантюрист, — проворчал доктор, когда Моран ушёл.
— Да, если бы он направил свой ум на преступления, он бы представлял определённую опасность для общества, — улыбнулся я.
Пока миссис Хадсон убирала со стола, мы с доктором чинно сидели в креслах у камина, над которым висела гирлянда из хвои и остролиста — вчера я лично прибил её обойными гвоздиками. Это обстоятельство вызвало большое удивление нашей квартирной хозяйки, так как раньше я не любил все эти праздничные финтифлюшки.
Стоило миссис Хадсон уйти, пожелав нам доброй ночи, как мы тут же пересели на диван. Мы всё чаще сидели по вечерам на нём.
Вот уже больше месяца, как мы с моим драгоценным Уотсоном неспешными шагами продвигались по стезе порока. И стезя эта вызывала у обоих исключительно желание исследовать её и дальше. Что касается чувств, то я впервые в жизни был по-настоящему и безоговорочно счастлив. Наконец-то накануне своего сорокалетия я мог дышать полной грудью и жить.
Бывает, что при хорошем и редком стечении обстоятельств любовь заканчивается дружбой. В нашем случае из дружбы родилась любовь. Мы знали друг друга, казалось, совершенно и уже давно притёрлись, давно сжились с недостатками и слабостями друг друга.
Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, о каких-то реальных вещах, я бы, наверное, в первую голову подумал о возможности смотреть на любимого человека не таясь. О, конечно, мы бывали осторожны на людях, тем более что наша всегдашняя манера общаться друг с другом с налётом иронии нас спасала. Но когда мы оставались одни, я чувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы.
Вторая вещь — это то, что я отдал Уотсону в нашей паре безоговорочно ведущую роль. Он однажды рассказал мне о своих размышлениях по поводу распределения ролей в нашем, тогда ещё дружеском, союзе. В сущности, так и оставалось, да и незачем было менять уже устоявшийся уклад. Но если использовать метафоры доктора, касающиеся меня, то можно сказать, что я опять обрёл свою раковину. Теперь мне не нужно было душить свои эмоции в зародыше, искать какие-то радикальные меры, чтобы снять накопившееся напряжение. Уотсон порой посмеивался, что я раньше никогда не был таким послушным пациентом, особенно когда речь заходила о моих нервах.
И главным успокоительным являлся диван.
Впрочем, Уотсон не зря его сравнивал с хорьком. Лестрейд не был бы Лестрейдом, если бы не оставил последнее слово за собой. И когда майора выпустили, инспектор стал ему непрозрачно намекать, чтобы тот поостерёгся. И Моран решил уехать. Кажется, он получил некоторое дополнительное вспомоществование от леди Сесил, что было нетрудно устроить, потому что майор читал письмо сэра Уилфрида. Читал ещё в тюрьме, и тогда обещал, что на процессе ни словом не обмолвится о своих отношениях с Рональдом Сесилом, благо Лестрейд состряпал дело так, что речь шла о карточных долгах и шулерстве. Но после того как майор вышел на свободу и стал мишенью для излишнего внимания со стороны инспектора, да ещё был вынужден покинуть свой клуб, я лично не осуждал его за то, что он решил пополнить свой счёт перед отъездом. Морану хватило ума требовать сумму в пределах разумного. Во Франции он мог бы замечательно устроиться во всех смыслах.
Итак, мы приняли майора, и даже не без удовольствия. Для стороннего наблюдателя этот вечер стал бы, возможно, поводом для ироничных замечаний. У доктора с Мораном нашлись общие темы для разговора. Они вспоминали Индию и армейскую службу. Как выяснилось, майор тоже воевал в Афганскую и как раз после той кампании получил повышение. Я видел, что бывшего офицера в Моране Уотсон целиком одобрял. Когда же разговор перешёл к жизни сугубо штатской, мой дорогой друг несколько насторожился. Боюсь, что я имел неосторожность показать, что человек этот мне интересен. Откровенно говоря, я понимал беднягу Сесила. От майора можно было потерять голову как от мужчины. Но свою-то я уже давно потерял.
Перед тем как уходить, Моран посмотрел на нас обоих и сказал:
— Я ещё при первой встрече понял, что вы пара.
Мы не стали его разуверять. Моран всё же был свой, и перед ним было глупо отрицать очевидное.
— Счастья вам, джентльмены, — прибавил он, попрощавшись.
Он сказал это таким серьёзным тоном, что мой доктор сменил гнев на милость и пожал майору руку.
— И всё-таки он авантюрист, — проворчал доктор, когда Моран ушёл.
— Да, если бы он направил свой ум на преступления, он бы представлял определённую опасность для общества, — улыбнулся я.
Пока миссис Хадсон убирала со стола, мы с доктором чинно сидели в креслах у камина, над которым висела гирлянда из хвои и остролиста — вчера я лично прибил её обойными гвоздиками. Это обстоятельство вызвало большое удивление нашей квартирной хозяйки, так как раньше я не любил все эти праздничные финтифлюшки.
Стоило миссис Хадсон уйти, пожелав нам доброй ночи, как мы тут же пересели на диван. Мы всё чаще сидели по вечерам на нём.
Вот уже больше месяца, как мы с моим драгоценным Уотсоном неспешными шагами продвигались по стезе порока. И стезя эта вызывала у обоих исключительно желание исследовать её и дальше. Что касается чувств, то я впервые в жизни был по-настоящему и безоговорочно счастлив. Наконец-то накануне своего сорокалетия я мог дышать полной грудью и жить.
Бывает, что при хорошем и редком стечении обстоятельств любовь заканчивается дружбой. В нашем случае из дружбы родилась любовь. Мы знали друг друга, казалось, совершенно и уже давно притёрлись, давно сжились с недостатками и слабостями друг друга.
Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, о каких-то реальных вещах, я бы, наверное, в первую голову подумал о возможности смотреть на любимого человека не таясь. О, конечно, мы бывали осторожны на людях, тем более что наша всегдашняя манера общаться друг с другом с налётом иронии нас спасала. Но когда мы оставались одни, я чувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы.
Вторая вещь — это то, что я отдал Уотсону в нашей паре безоговорочно ведущую роль. Он однажды рассказал мне о своих размышлениях по поводу распределения ролей в нашем, тогда ещё дружеском, союзе. В сущности, так и оставалось, да и незачем было менять уже устоявшийся уклад. Но если использовать метафоры доктора, касающиеся меня, то можно сказать, что я опять обрёл свою раковину. Теперь мне не нужно было душить свои эмоции в зародыше, искать какие-то радикальные меры, чтобы снять накопившееся напряжение. Уотсон порой посмеивался, что я раньше никогда не был таким послушным пациентом, особенно когда речь заходила о моих нервах.
И главным успокоительным являлся диван.
Страница 27 из 28
