Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
Добавить в моё избранное
102 мин, 20 сек 4035
День ещё не закончился. Впереди ждали вечер и длинная осенняя ночь.
Ложась с ним в кровать, я чувствовал себя смелее. Проснувшись ночью, в первое мгновение испугался. Ничего общего с приличиями супружеской постели — я обнимал нагого мужчину, бывшего моим другом много лет. Я обнимал его бесстыдно, позволяя чужому колену протиснуться между моих ног.
Я подумал, что теперь при случае мы сможем вот так засыпать рядом, и меня бросило в жар. Днём, когда мы одни, я буду обнимать его, буду держать за руку. Вот так просто подойду к нему, заключу в объятия. Он дал мне на это право.
Столько лет я смотрел на него с восхищением, ловил каждое слово одобрения, ставил его на пьедестал, не подозревая, что он нуждается во мне так же сильно, как я в нём. Возможно, покажется странным, что я пытался логически обосновать следующий шаг, но не настолько, если учесть, что вот сейчас уже получил от судьбы необыкновенно драгоценный подарок.
Я был готов пойти дальше, если Холмс захочет, или удовольствоваться лишь такой близостью, если ему будет угодно. О чувствах друга я теперь знал, но ничего — о его потребностях.
А чего хочу я сам? Влечение боролось во мне с въевшимся в разум пониманием близости, как долга. Слова мелькали в разгорячённом мозгу, и всё чаще звучало одно — «познать». Оно, право, чудесно — человек, которого я неожиданно для самого себя стал поглаживать в темноте, казался почти незнакомцем — только запах я чувствовал привычный. Ладонь была сейчас моими глазами, открывая неизведанные линии чужого тела. Мужчина рядом со мной был худощав, но крепок. Гладкая кожа стройной спины сменилась на пояснице мягким пушком. Я улыбнулся от внезапного желания шалости — не спи Холмс сейчас, я бы откинул одеяло, уложил его на живот и подул на поясницу. Слишком увлёкся я своими исследованиями, и как-то само собой получилось, что моя ладонь очертила подтянутую ягодицу и верх стройного бедра — со впадиной.
Я почти не видел, зато много чувствовал. Холмс проснулся. Он задержал дыхание и замер, будто боясь пошевелиться. Моя рука дрогнула только на мгновение, но не остановилась. И его замешательство длилось тоже долю мгновения — он прижался ко мне теснее, обхватил за шею и мягко потянул на себя, ложась на спину.
Поцелуев очень скоро стало не хватать, и боюсь, что в голове моей наступил полный сумбур — представляя, что именно нужно делать, я не мог выбрать — как. Быть ли мне терпеливым и нежным, или дать себе волю? Глупо мучиться такой неопределённостью, когда чувствуешь, как чужие пальцы с силой вдавились в кожу на твоей спине, когда чужие губы обхватили твой язык и посасывают его. И уж вдвойне глупо, слыша самый чудесный звук, какой только можно себе представить в устах обожаемого человека — стон наслаждения.
Холмс оказался смелее, опустил руку и дотронулся первым, погладил, заставляя застонать ему в рот. Зная теперь, что делать, я устроился сверху, обхватывая ладонью и соединяя обе наши жаждущие плоти в одну. Губы Холмса остались вне досягаемости, я припал ртом к его шее, слушая, как стоны становятся громче. Я чувствовал, как трепещет жилка на его шее, как дёргается кадык. Что за мысли мелькали у меня в голове, какие планы! Смогу ли я завтра вспомнить о них и не залиться краской стыда?
Если раньше я радовался темноте спальни, то теперь я проклинал её — мне так хотелось видеть лицо Холмса. Но и его шёпот сводил меня с ума. Не верилось, что это мой всегда скрытный замкнутый друг.
Стоило мне наклониться, как тонкие пальцы зарывались мне в волосы, горячая сухая ладонь судорожно принималась шарить по моему телу. Хриплый голос шептал бесстыдные, чудесные, невероятные вещи. Холмс пытался сдерживаться, он даже укусил свою руку, чтобы не слишком шуметь, а только выгнулся подо мной, дрожь пробежала по его телу, дыхание перехватило. На мои пальцы толчками брызнуло мягкое семя, и Холмс издал глубокий стон удовлетворения.
Впервые в жизни я прочувствовал, что подарил любимому человеку подлинное наслаждение — одна только мысль об этом заставила пальцы на ногах поджаться, странная дразнящая волна прокатилась вверх по телу до корней волос. По старой привычке я кончил молча, а Холмс довольно простонал за меня.
Поцеловав его пересохшие губы, я попросил одну минуту и слез с кровати. Зажёг свечу и обомлел. Шерлок лежал, перепачканный семенем, растрёпанный, с пылающими щеками, но в глазах его светился доселе незнакомый мне огонь. Он с улыбкой наблюдал за моим смущением и в желтоватом сиянии свечи казался совсем мальчишкой и таким обновлённым.
— Боже, как я счастлив! — вырвалось у меня.
Шерлок Холмс
Вчера нас посетил Моран. Он заходил прощаться перед своим отъездом во Францию. Мне удалось добиться оправдания майора, присяжные вняли моим доводам, а нежная душевная организация Лестрейда не пострадала.
Ложась с ним в кровать, я чувствовал себя смелее. Проснувшись ночью, в первое мгновение испугался. Ничего общего с приличиями супружеской постели — я обнимал нагого мужчину, бывшего моим другом много лет. Я обнимал его бесстыдно, позволяя чужому колену протиснуться между моих ног.
Я подумал, что теперь при случае мы сможем вот так засыпать рядом, и меня бросило в жар. Днём, когда мы одни, я буду обнимать его, буду держать за руку. Вот так просто подойду к нему, заключу в объятия. Он дал мне на это право.
Столько лет я смотрел на него с восхищением, ловил каждое слово одобрения, ставил его на пьедестал, не подозревая, что он нуждается во мне так же сильно, как я в нём. Возможно, покажется странным, что я пытался логически обосновать следующий шаг, но не настолько, если учесть, что вот сейчас уже получил от судьбы необыкновенно драгоценный подарок.
Я был готов пойти дальше, если Холмс захочет, или удовольствоваться лишь такой близостью, если ему будет угодно. О чувствах друга я теперь знал, но ничего — о его потребностях.
А чего хочу я сам? Влечение боролось во мне с въевшимся в разум пониманием близости, как долга. Слова мелькали в разгорячённом мозгу, и всё чаще звучало одно — «познать». Оно, право, чудесно — человек, которого я неожиданно для самого себя стал поглаживать в темноте, казался почти незнакомцем — только запах я чувствовал привычный. Ладонь была сейчас моими глазами, открывая неизведанные линии чужого тела. Мужчина рядом со мной был худощав, но крепок. Гладкая кожа стройной спины сменилась на пояснице мягким пушком. Я улыбнулся от внезапного желания шалости — не спи Холмс сейчас, я бы откинул одеяло, уложил его на живот и подул на поясницу. Слишком увлёкся я своими исследованиями, и как-то само собой получилось, что моя ладонь очертила подтянутую ягодицу и верх стройного бедра — со впадиной.
Я почти не видел, зато много чувствовал. Холмс проснулся. Он задержал дыхание и замер, будто боясь пошевелиться. Моя рука дрогнула только на мгновение, но не остановилась. И его замешательство длилось тоже долю мгновения — он прижался ко мне теснее, обхватил за шею и мягко потянул на себя, ложась на спину.
Поцелуев очень скоро стало не хватать, и боюсь, что в голове моей наступил полный сумбур — представляя, что именно нужно делать, я не мог выбрать — как. Быть ли мне терпеливым и нежным, или дать себе волю? Глупо мучиться такой неопределённостью, когда чувствуешь, как чужие пальцы с силой вдавились в кожу на твоей спине, когда чужие губы обхватили твой язык и посасывают его. И уж вдвойне глупо, слыша самый чудесный звук, какой только можно себе представить в устах обожаемого человека — стон наслаждения.
Холмс оказался смелее, опустил руку и дотронулся первым, погладил, заставляя застонать ему в рот. Зная теперь, что делать, я устроился сверху, обхватывая ладонью и соединяя обе наши жаждущие плоти в одну. Губы Холмса остались вне досягаемости, я припал ртом к его шее, слушая, как стоны становятся громче. Я чувствовал, как трепещет жилка на его шее, как дёргается кадык. Что за мысли мелькали у меня в голове, какие планы! Смогу ли я завтра вспомнить о них и не залиться краской стыда?
Если раньше я радовался темноте спальни, то теперь я проклинал её — мне так хотелось видеть лицо Холмса. Но и его шёпот сводил меня с ума. Не верилось, что это мой всегда скрытный замкнутый друг.
Стоило мне наклониться, как тонкие пальцы зарывались мне в волосы, горячая сухая ладонь судорожно принималась шарить по моему телу. Хриплый голос шептал бесстыдные, чудесные, невероятные вещи. Холмс пытался сдерживаться, он даже укусил свою руку, чтобы не слишком шуметь, а только выгнулся подо мной, дрожь пробежала по его телу, дыхание перехватило. На мои пальцы толчками брызнуло мягкое семя, и Холмс издал глубокий стон удовлетворения.
Впервые в жизни я прочувствовал, что подарил любимому человеку подлинное наслаждение — одна только мысль об этом заставила пальцы на ногах поджаться, странная дразнящая волна прокатилась вверх по телу до корней волос. По старой привычке я кончил молча, а Холмс довольно простонал за меня.
Поцеловав его пересохшие губы, я попросил одну минуту и слез с кровати. Зажёг свечу и обомлел. Шерлок лежал, перепачканный семенем, растрёпанный, с пылающими щеками, но в глазах его светился доселе незнакомый мне огонь. Он с улыбкой наблюдал за моим смущением и в желтоватом сиянии свечи казался совсем мальчишкой и таким обновлённым.
— Боже, как я счастлив! — вырвалось у меня.
Глава 8. Эпилог
23 декабря 1893 годаШерлок Холмс
Вчера нас посетил Моран. Он заходил прощаться перед своим отъездом во Францию. Мне удалось добиться оправдания майора, присяжные вняли моим доводам, а нежная душевная организация Лестрейда не пострадала.
Страница 26 из 28
