Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
Добавить в моё избранное
102 мин, 20 сек 4034
— И меня с собой не берёте? — я улыбнулся, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо.
— Право… Ничего интересного, Уотсон. Мне нужно поговорить с адвокатом майора ещё раз…
— Это не может потерпеть до завтра?
— Наверное, да…
Тут уж я не выдержал, подошёл к Холмсу, снял с него пальто и пошёл вниз вешать его.
Миссис Хадсон я предупредил, что Холмс переутомился во время расследования, так что мы вряд ли будем обедать, но вот ужин я его заставлю съесть. Если кто придёт, то нас ни для кого нет, и это не обсуждается. Вернувшись в нашу квартиру, я запер дверь.
— Вы что? Зачем? — Холмс стал выказывать первые признаки нервозности.
Я подвёл его к дивану и усадил. Он посмотрел на меня и взгляд его «поплыл».
— Что с вами? — спросил я, наклонившись к нему. — Вам плохо?
— Вы не поняли, Уотсон? — спросил Холмс свистящим шёпотом. — Вы не поняли, что леди Сесил была права, задавая свой вопрос?
Я только вздохнул и покачал головой. Молча поднялся к себе, думая о том, что почти все успокоительные содержат опиаты, и вернулся уже со стаканом.
— Выпейте-ка это, и не спорьте, — промолвил я тоном, не предполагающим возражения.
Холмс выпил и рассмеялся.
— Валерьянка… Господи…
Он наклонился вперёд и закрыл лицо ладонями.
— Что же вы вещи-то не идёте собирать, Уотсон? — простонал он. — Врачебная этика не позволяет? Не умру я, не беспокойтесь! До сих пор как-то жил ведь!
Я сел рядом с ним. Право, не знал я, плакать мне или тоже истерично смеяться?
Посмотрел на его склонённую голову, на сгорбившиеся плечи. Провёл ладонью по волосам, быстро огладил его плечи, обнял, прижимаясь щекой Холмсу между лопатками.
— Боже мой… не надо… — Холмс вздрогнул и напрягся. — Я, правда, как-то привык. Научился… Себя сдерживать научился…
Я прислонился к спинке дивана, так и не разжимая объятий и привлекая Холмса к себе на грудь. Он не плакал, но язык у него заплетался, и он опять стал дрожать, как в тот вечер, когда вдруг решился на откровенный разговор со мной.
— Тише, — прошептал я и принялся гладить его по голове, по лицу, — тише… Всё будет хорошо. Мой дорогой. Всё будет хорошо.
Издав надрывный вздох, Холмс обнял меня, вцепился, прижался так, что дыхание перехватило.
Я прикоснулся губами к его лбу, а потом вдруг со мной что-то произошло, рухнули последние барьеры, хотя мы оба ни слова не сказали о чувствах. Это было и так понятно. Без слов.
Запустив пальцы в волосы на его затылке, я запрокинул ему голову, покрыл быстрыми поцелуями лицо, чувствуя, что Холмс даже дышать перестал. У него так колотилось сердце, что мне, врачу, стало не по себе.
— Не смогу… Больше без этого не смогу… — чуть слышно всхлипнул он.
— И не надо, — прошептал я в ответ, поцеловав его в губы.
Он ответил. Силы небесные, он не то, чтобы ответил, он постарался ответить. Бедный мой, он целоваться-то не умел, можно сказать. Я решительно прижал Холмса к себе и поцеловал его так глубоко и страстно, как только мог.
Холмс тихо застонал и вдруг обмяк у меня в объятиях, так что я даже испугался в первое мгновение. Но вот он опять сомкнул ослабевшие было руки. Дрожь его прекратилась. А когда поцелуй прервался, Холмс спрятал лицо у меня на груди.
Счастливо улыбаясь, я продолжал гладить его затылок, шею, плечи, не останавливаясь ни на секунду. Холмс что-то прошептал. Кажется, «милый мой». От одного только «кажется» я чуть не заплакал.
— Ляжем? — прошептал я. — Вы совсем вымотаны, мой дорогой. Идёмте ко мне.
— Почему к вам? — пробормотал Холмс.
— Элементарно, старина. У меня шире кровать.
Он тихо засмеялся, поднял голову и посмотрел на меня. Взглядов друг друга мы не выдержали оба и в едином порыве прижались щекой к щеке.
Оказавшись у меня в спальне, куда мы непонятно как добрались, мы ещё долго путались в одежде, цеплялись друг за друга, прижимались друг к другу, пока не осталось на обоих ни единой нитки. Конечно, мы были слегка возбуждены, но слишком вымотаны, да и вся ночь была впереди, и целая жизнь. Я почти задохнулся от восторга, когда мы легли наконец, и я почувствовал рядом крепкое горячее тело. Но во сто крат сильнее я чувствовал любовь к моему дорогому другу, к единственному мужчине в моей жизни. Я лёг повыше, а он так уютно устроился у меня на плече, и было в том столько доверия, что я не выдержал и прослезился.
Это был наш мир, наша жизнь, которая не касалась никого за стенами этого дома. Мы вполне были способны на то, чтобы позаботиться друг о друге и уберечь от ненужных горестей, а кто там что думает о таких, как мы, — мне было уже абсолютно наплевать.
Единственное, что имело значение, это то, что мы вместе, что никто из нас больше не будет одинок. Я шептал всё это Холмсу, пока его дыхание не стало ровным, пока он не уснул у меня на плече.
— Право… Ничего интересного, Уотсон. Мне нужно поговорить с адвокатом майора ещё раз…
— Это не может потерпеть до завтра?
— Наверное, да…
Тут уж я не выдержал, подошёл к Холмсу, снял с него пальто и пошёл вниз вешать его.
Миссис Хадсон я предупредил, что Холмс переутомился во время расследования, так что мы вряд ли будем обедать, но вот ужин я его заставлю съесть. Если кто придёт, то нас ни для кого нет, и это не обсуждается. Вернувшись в нашу квартиру, я запер дверь.
— Вы что? Зачем? — Холмс стал выказывать первые признаки нервозности.
Я подвёл его к дивану и усадил. Он посмотрел на меня и взгляд его «поплыл».
— Что с вами? — спросил я, наклонившись к нему. — Вам плохо?
— Вы не поняли, Уотсон? — спросил Холмс свистящим шёпотом. — Вы не поняли, что леди Сесил была права, задавая свой вопрос?
Я только вздохнул и покачал головой. Молча поднялся к себе, думая о том, что почти все успокоительные содержат опиаты, и вернулся уже со стаканом.
— Выпейте-ка это, и не спорьте, — промолвил я тоном, не предполагающим возражения.
Холмс выпил и рассмеялся.
— Валерьянка… Господи…
Он наклонился вперёд и закрыл лицо ладонями.
— Что же вы вещи-то не идёте собирать, Уотсон? — простонал он. — Врачебная этика не позволяет? Не умру я, не беспокойтесь! До сих пор как-то жил ведь!
Я сел рядом с ним. Право, не знал я, плакать мне или тоже истерично смеяться?
Посмотрел на его склонённую голову, на сгорбившиеся плечи. Провёл ладонью по волосам, быстро огладил его плечи, обнял, прижимаясь щекой Холмсу между лопатками.
— Боже мой… не надо… — Холмс вздрогнул и напрягся. — Я, правда, как-то привык. Научился… Себя сдерживать научился…
Я прислонился к спинке дивана, так и не разжимая объятий и привлекая Холмса к себе на грудь. Он не плакал, но язык у него заплетался, и он опять стал дрожать, как в тот вечер, когда вдруг решился на откровенный разговор со мной.
— Тише, — прошептал я и принялся гладить его по голове, по лицу, — тише… Всё будет хорошо. Мой дорогой. Всё будет хорошо.
Издав надрывный вздох, Холмс обнял меня, вцепился, прижался так, что дыхание перехватило.
Я прикоснулся губами к его лбу, а потом вдруг со мной что-то произошло, рухнули последние барьеры, хотя мы оба ни слова не сказали о чувствах. Это было и так понятно. Без слов.
Запустив пальцы в волосы на его затылке, я запрокинул ему голову, покрыл быстрыми поцелуями лицо, чувствуя, что Холмс даже дышать перестал. У него так колотилось сердце, что мне, врачу, стало не по себе.
— Не смогу… Больше без этого не смогу… — чуть слышно всхлипнул он.
— И не надо, — прошептал я в ответ, поцеловав его в губы.
Он ответил. Силы небесные, он не то, чтобы ответил, он постарался ответить. Бедный мой, он целоваться-то не умел, можно сказать. Я решительно прижал Холмса к себе и поцеловал его так глубоко и страстно, как только мог.
Холмс тихо застонал и вдруг обмяк у меня в объятиях, так что я даже испугался в первое мгновение. Но вот он опять сомкнул ослабевшие было руки. Дрожь его прекратилась. А когда поцелуй прервался, Холмс спрятал лицо у меня на груди.
Счастливо улыбаясь, я продолжал гладить его затылок, шею, плечи, не останавливаясь ни на секунду. Холмс что-то прошептал. Кажется, «милый мой». От одного только «кажется» я чуть не заплакал.
— Ляжем? — прошептал я. — Вы совсем вымотаны, мой дорогой. Идёмте ко мне.
— Почему к вам? — пробормотал Холмс.
— Элементарно, старина. У меня шире кровать.
Он тихо засмеялся, поднял голову и посмотрел на меня. Взглядов друг друга мы не выдержали оба и в едином порыве прижались щекой к щеке.
Оказавшись у меня в спальне, куда мы непонятно как добрались, мы ещё долго путались в одежде, цеплялись друг за друга, прижимались друг к другу, пока не осталось на обоих ни единой нитки. Конечно, мы были слегка возбуждены, но слишком вымотаны, да и вся ночь была впереди, и целая жизнь. Я почти задохнулся от восторга, когда мы легли наконец, и я почувствовал рядом крепкое горячее тело. Но во сто крат сильнее я чувствовал любовь к моему дорогому другу, к единственному мужчине в моей жизни. Я лёг повыше, а он так уютно устроился у меня на плече, и было в том столько доверия, что я не выдержал и прослезился.
Это был наш мир, наша жизнь, которая не касалась никого за стенами этого дома. Мы вполне были способны на то, чтобы позаботиться друг о друге и уберечь от ненужных горестей, а кто там что думает о таких, как мы, — мне было уже абсолютно наплевать.
Единственное, что имело значение, это то, что мы вместе, что никто из нас больше не будет одинок. Я шептал всё это Холмсу, пока его дыхание не стало ровным, пока он не уснул у меня на плече.
Страница 25 из 28
