Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
Добавить в моё избранное
102 мин, 20 сек 3993
«Вы с ним иногда нянчитесь, как с ребёнком», — сказала мне как-то миссис Хадсон. И когда у Холмса случались срывы, а я уже не жил на Бейкер-стрит, то моя бывшая квартирная хозяйка неизменно посылала за мной, как за последним средством вразумить своего беспокойного жильца. Нянчился ли я с Холмсом? Да, мне приходилось порой следить, чтобы он спал — не вовремя ложился, а вообще ложился спать; чтобы он не забывал о еде; про наркотики я молчу — эта битва окончилась победой.
Вполне возможно, что Холмс испытывал ко мне чувство благодарности за заботу. Но и мне было за что его благодарить. Он превратил серую жизнь отставного хирурга в одно большое приключение. И так мы жили: я нянчился — Холмс это позволял, а также позволял мне помогать в расследованиях, писать рассказы, и хотя он изредка критиковал их, но в целом одобрял мою графоманию. Иногда мы выбирались «в свет» — всегда по инициативе моего друга: обычно он брал билеты на концерты или в оперу, или приглашал меня в ресторан. Чем больше я думал о нашем прошлом укладе, тем больше мне это напоминало семью, которой иные настоящие семьи могли бы только позавидовать. И пока моя нынешняя семья медленно угасала вместе с Мери, я всё больше тосковал по той, прежней, и это приводило меня в ужас. Вот почему я и не послал Холмсу телеграмму, напуганный суеверной мыслью, что я слишком часто вспоминал прошлое и слишком мало думал о настоящем.
Шерлок Холмс
Уотсон пошевелился. Я заметил, что он уже давно проснулся, но так и лежал лицом к стене. Наконец мой друг повернулся на кушетке и посмотрел на меня.
— Вы хорошо спали, старина, — сказал я мягко. — И наверняка голодны?
Неожиданно доктор благосклонно воспринял мой вопрос и кивнул.
Улыбнувшись, я встал с кресла и пошёл звать Мери-Джейн, надеясь, что у этой ужасной девицы найдётся, чем накормить хозяина.
Пока Уотсон ужинал, держа поднос на коленях, упорно не желая покидать не только кабинет, но и кушетку, мы обменивались незначительными фразами, старательно не упоминая нынешнее положение дел. Доктор спрашивал меня об Италии, и я отвечал, как мог. Увы, он мог бы сделать неверные выводы из моей сдержанности, но утешитель из меня всегда был неважный.
Когда Мери-Джейн унесла поднос, и мы остались одни, опять воцарилось молчание. Мне нужно было чаще писать брату: я давно бы знал обо всём, и давно бы приехал. Приехал, и был бы только в тягость. Вернее, просто мешал бы. Я и так украл у семьи друга безбожно много времени. «Ваши пациенты могут один вечер обойтись и без вас», — как часто я говорил эту фразу, имея в виду совсем иное… И как я теперь себя за это презирал.
— Как вас встретила миссис Хадсон?
Вопрос Уотсона вывел меня из размышлений.
— Замечательно, — улыбнулся я. — И она в последний раз лицезрела тот идеальный порядок, который навела в моих комнатах.
Доктор тоже не удержался от улыбки.
— Думаю, что этот порядок ей уже наскучил. Она часто вспоминала о вас.
Намёк я понял, и сердце у меня опять расшалилось, учащённо забившись.
— Уотсон, — нерешительно начал я, — может быть, вы пока переберётесь на Бейкер-стрит? Вы тут…
И я не смог закончить фразу.
Раньше я хорошо понимал значение взглядов доктора, но такой встречал впервые. Такой спокойный, чуть испытующий, при этом с оттенком странной безнадёжности, как будто я лишил друга права выбирать.
— Да, спасибо, — ответил он отрывисто. — Вы правы, так будет лучше.
Мне впору было радоваться, а я почувствовал панику. Опять я ощутил свою беспомощность и уязвимость, но у меня не было больше раковины, куда бы я мог спрятаться.
— Соберём ваши вещи? — спросил я, стараясь, очень стараясь, чтобы лицо у меня не дрогнуло.
И опять встретил тот же испытующий взгляд.
— Да, Холмс, тянуть незачем. Поговорить мы можем и на Бейкер-стрит.
Уотсон поднялся с кушетки.
— Я пойду, соберу саквояж.
Когда он вышел из кабинета, я смог свободно дышать.
Доктор Уотсон
Прошёл месяц с тех пор, как я переехал на Бейкер-стрит. Мы с Холмсом легко вернулись к прежнему распорядку, но на этом сходство с былыми днями заканчивалось. Первое время я мало обращал внимания, чем занят мой друг: мы виделись за общим столом, и то порой не три раза в день. Иногда мы сидели вечерами у камина, как бывало. Холмс всегда меня предупреждал, когда уходил, и даже называл примерное время, на сколько он уходит. Мой друг держался по отношению ко мне безупречно: не лез понапрасну в душу, терпел моё молчание, а иногда и раздражительность. Он выражал своё сочувствие, как обычно, всем своим обращением, нежели словами.
Постепенно я стал ловить себя на мысли, что нынешняя ситуация напоминает мне те дни, когда мы с Холмсом только познакомились. Мне и сейчас пришлось привыкать к нему заново: он стал более живым, чуть более открытым — хотя бы в мелочах.
Вполне возможно, что Холмс испытывал ко мне чувство благодарности за заботу. Но и мне было за что его благодарить. Он превратил серую жизнь отставного хирурга в одно большое приключение. И так мы жили: я нянчился — Холмс это позволял, а также позволял мне помогать в расследованиях, писать рассказы, и хотя он изредка критиковал их, но в целом одобрял мою графоманию. Иногда мы выбирались «в свет» — всегда по инициативе моего друга: обычно он брал билеты на концерты или в оперу, или приглашал меня в ресторан. Чем больше я думал о нашем прошлом укладе, тем больше мне это напоминало семью, которой иные настоящие семьи могли бы только позавидовать. И пока моя нынешняя семья медленно угасала вместе с Мери, я всё больше тосковал по той, прежней, и это приводило меня в ужас. Вот почему я и не послал Холмсу телеграмму, напуганный суеверной мыслью, что я слишком часто вспоминал прошлое и слишком мало думал о настоящем.
Шерлок Холмс
Уотсон пошевелился. Я заметил, что он уже давно проснулся, но так и лежал лицом к стене. Наконец мой друг повернулся на кушетке и посмотрел на меня.
— Вы хорошо спали, старина, — сказал я мягко. — И наверняка голодны?
Неожиданно доктор благосклонно воспринял мой вопрос и кивнул.
Улыбнувшись, я встал с кресла и пошёл звать Мери-Джейн, надеясь, что у этой ужасной девицы найдётся, чем накормить хозяина.
Пока Уотсон ужинал, держа поднос на коленях, упорно не желая покидать не только кабинет, но и кушетку, мы обменивались незначительными фразами, старательно не упоминая нынешнее положение дел. Доктор спрашивал меня об Италии, и я отвечал, как мог. Увы, он мог бы сделать неверные выводы из моей сдержанности, но утешитель из меня всегда был неважный.
Когда Мери-Джейн унесла поднос, и мы остались одни, опять воцарилось молчание. Мне нужно было чаще писать брату: я давно бы знал обо всём, и давно бы приехал. Приехал, и был бы только в тягость. Вернее, просто мешал бы. Я и так украл у семьи друга безбожно много времени. «Ваши пациенты могут один вечер обойтись и без вас», — как часто я говорил эту фразу, имея в виду совсем иное… И как я теперь себя за это презирал.
— Как вас встретила миссис Хадсон?
Вопрос Уотсона вывел меня из размышлений.
— Замечательно, — улыбнулся я. — И она в последний раз лицезрела тот идеальный порядок, который навела в моих комнатах.
Доктор тоже не удержался от улыбки.
— Думаю, что этот порядок ей уже наскучил. Она часто вспоминала о вас.
Намёк я понял, и сердце у меня опять расшалилось, учащённо забившись.
— Уотсон, — нерешительно начал я, — может быть, вы пока переберётесь на Бейкер-стрит? Вы тут…
И я не смог закончить фразу.
Раньше я хорошо понимал значение взглядов доктора, но такой встречал впервые. Такой спокойный, чуть испытующий, при этом с оттенком странной безнадёжности, как будто я лишил друга права выбирать.
— Да, спасибо, — ответил он отрывисто. — Вы правы, так будет лучше.
Мне впору было радоваться, а я почувствовал панику. Опять я ощутил свою беспомощность и уязвимость, но у меня не было больше раковины, куда бы я мог спрятаться.
— Соберём ваши вещи? — спросил я, стараясь, очень стараясь, чтобы лицо у меня не дрогнуло.
И опять встретил тот же испытующий взгляд.
— Да, Холмс, тянуть незачем. Поговорить мы можем и на Бейкер-стрит.
Уотсон поднялся с кушетки.
— Я пойду, соберу саквояж.
Когда он вышел из кабинета, я смог свободно дышать.
Глава 2
Конец октября 1893 годаДоктор Уотсон
Прошёл месяц с тех пор, как я переехал на Бейкер-стрит. Мы с Холмсом легко вернулись к прежнему распорядку, но на этом сходство с былыми днями заканчивалось. Первое время я мало обращал внимания, чем занят мой друг: мы виделись за общим столом, и то порой не три раза в день. Иногда мы сидели вечерами у камина, как бывало. Холмс всегда меня предупреждал, когда уходил, и даже называл примерное время, на сколько он уходит. Мой друг держался по отношению ко мне безупречно: не лез понапрасну в душу, терпел моё молчание, а иногда и раздражительность. Он выражал своё сочувствие, как обычно, всем своим обращением, нежели словами.
Постепенно я стал ловить себя на мысли, что нынешняя ситуация напоминает мне те дни, когда мы с Холмсом только познакомились. Мне и сейчас пришлось привыкать к нему заново: он стал более живым, чуть более открытым — хотя бы в мелочах.
Страница 4 из 28
