Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
Добавить в моё избранное
102 мин, 20 сек 3992
Потому, когда я увидел его стоящим в дверях моего кабинета, то решил, что это плод моего воспалённого воображения. И я потерял сознание — в первый и, надеюсь, последний раз в своей жизни. Даже когда я очнулся, то не сразу в полной мере осознал, что это Холмс сидит на краешке кушетки рядом со мной. Он изменился за прошедшее время. Исчезли всегда пугавшая меня как врача болезненная худоба и бледность (он немного прибавил в весе — видимо, аппетит улучшился), и костюм больше не висел на нём, как это было в Вене, когда он встал с постели после периода абстиненции. Лицо стало живым, а итальянское солнце сделало своё дело, покрыв его загаром.
Впервые за эти дни я дал волю своему горю. И впервые выдержка изменила мне в присутствии Холмса. И когда я проснулся, то почувствовал стыд.
Больше всего я боялся, что он опять спросит меня: почему я не писал о болезни жены. Я мог бы сказать, что не хотел его тревожить, не хотел, чтобы он бросал всё, срывался и мчался ко мне. Тем более что он ничего бы не смог сделать. Но я не был таким законченным эгоистом, чтобы мешать его выздоровлению только потому, что мне хотелось видеть его рядом. А мне этого хотелось. И чем сильнее, тем больше я этого боялся и чувствовал свою вину перед Мери. Потому я и не послал Холмсу телеграмму, когда моя жена умерла.
В день, когда мы с Холмсом уезжали из Вены, я имел приватную беседу с доктором Фрейдом, который высказал мнение, что мой друг с очень большой вероятностью предпочитает свой пол. И что именно это обстоятельство могло стать одной из причин душевной травмы, которая и побудила его принимать наркотики. Меня тогда поразила фраза доктора, что все люди по природе своей склонны испытывать влечение к обоим полам, и лишь правильное воспитание и развитие делает нас обычными людьми. А дружба — это сублимация влечения к своему полу. Я не стал вдаваться в дискуссии: на это не было времени. Да и желания — тоже.
Однако, когда я вернулся в Англию, то стал возвращаться в мыслях к этому разговору. Что-то мне подсказывало, что Фрейд может быть в чём-то прав. Я пытался припомнить, а что мне вообще известно о личной жизни моего друга? Ничего. То, что я ни разу не наблюдал в нём состояния влюблённости, — это я мог понять. Для многих людей влюбиться — это большая проблема. Ну, а просто интерес, который может испытать мужчина к женщине? Все мы живые люди, в конце концов. Даже когда Холмс восхищался какой-либо представительницей слабого пола, то он восхищался характером, иногда наличием у женщины ума или незаурядных дарований, но когда речь заходила о внешности или женской привлекательности, то он ограничивался общими фразами. Просто констатировал, что та или иная дама, несомненно, красива. Вспоминая свои ранние рассказы, я начинал себя корить: сам я нередко упоминал это равнодушие Холмса к женщинам. В наше время в Англии такие заявления могли расценить не как штрих к образу холодного логика, а совсем иным образом.
Когда я познакомился с Холмсом, ему было двадцать восемь. Молодой, привлекательный мужчина, умный, талантливый. Да что там талантливый! В своём деле гениальный. И совершенно одинокий. И мне, грешным делом, мерещилась какая-то печальная романтическая история, которая могла произойти в дни его юности, но чтобы такое…
Допустим, Фрейд прав… Моё отношение к Холмсу этот факт изменить не мог. Будучи врачом, я изредка сталкивался с мужчинами, которые предпочитали свой пол, и я относился к ним с сочувствием, потому что жизнь их была очень непростой. И во многом в этом были виноваты общество и законы. Я правда не мог понять, почему закон сажает в тюрьму человека, вся вина которого состоит в том, что он любит свой пол, и не сажает обычных распутников, развратителей; почему мужья, которые заражают жён сифилисом, не несут никакой ответственности, и жёны даже не могут с ними развестись?
Я пытался представить себя на месте Холмса. Вначале молодой человек вынужден скрывать свою особенность от семьи. А возможно, Холмсу и не удалось скрыть — он ведь никогда не упоминал о своих родителях, и тут я невольно думал о Майкрофте — а знает ли старший брат? Чем более возрастала известность Холмса как детектива, чем больше о нём писали в прессе, тем больше он должен был волноваться о своей репутации, о своём добром имени. Это постоянное напряжение, постоянное чувство уязвимости, оторванности от остальных, ощущение, что ты не такой, как другие, и эти, другие, считают, что ты вынужден стыдиться себя самого. И меня переставал удивлять тот факт, что Холмс нашёл утешение в наркотиках. О, я мог только сочувствовать своему другу.
Но вот следующий вопрос, который я себе задавал, ставил меня в тупик. Это даже был не вопрос, а скорее направление мыслей. Я часто вспоминал о нашей жизни с Холмсом на Бейкер-стрит, когда я ещё был холостяком. Многие мужчины снимают жильё на двоих, но немногие становятся близкими друзьями. Я спрашивал себя: что было во мне такого, что Холмс только мне приоткрыл немного дверь в свой внутренний мир, подпустил меня ближе.
Впервые за эти дни я дал волю своему горю. И впервые выдержка изменила мне в присутствии Холмса. И когда я проснулся, то почувствовал стыд.
Больше всего я боялся, что он опять спросит меня: почему я не писал о болезни жены. Я мог бы сказать, что не хотел его тревожить, не хотел, чтобы он бросал всё, срывался и мчался ко мне. Тем более что он ничего бы не смог сделать. Но я не был таким законченным эгоистом, чтобы мешать его выздоровлению только потому, что мне хотелось видеть его рядом. А мне этого хотелось. И чем сильнее, тем больше я этого боялся и чувствовал свою вину перед Мери. Потому я и не послал Холмсу телеграмму, когда моя жена умерла.
В день, когда мы с Холмсом уезжали из Вены, я имел приватную беседу с доктором Фрейдом, который высказал мнение, что мой друг с очень большой вероятностью предпочитает свой пол. И что именно это обстоятельство могло стать одной из причин душевной травмы, которая и побудила его принимать наркотики. Меня тогда поразила фраза доктора, что все люди по природе своей склонны испытывать влечение к обоим полам, и лишь правильное воспитание и развитие делает нас обычными людьми. А дружба — это сублимация влечения к своему полу. Я не стал вдаваться в дискуссии: на это не было времени. Да и желания — тоже.
Однако, когда я вернулся в Англию, то стал возвращаться в мыслях к этому разговору. Что-то мне подсказывало, что Фрейд может быть в чём-то прав. Я пытался припомнить, а что мне вообще известно о личной жизни моего друга? Ничего. То, что я ни разу не наблюдал в нём состояния влюблённости, — это я мог понять. Для многих людей влюбиться — это большая проблема. Ну, а просто интерес, который может испытать мужчина к женщине? Все мы живые люди, в конце концов. Даже когда Холмс восхищался какой-либо представительницей слабого пола, то он восхищался характером, иногда наличием у женщины ума или незаурядных дарований, но когда речь заходила о внешности или женской привлекательности, то он ограничивался общими фразами. Просто констатировал, что та или иная дама, несомненно, красива. Вспоминая свои ранние рассказы, я начинал себя корить: сам я нередко упоминал это равнодушие Холмса к женщинам. В наше время в Англии такие заявления могли расценить не как штрих к образу холодного логика, а совсем иным образом.
Когда я познакомился с Холмсом, ему было двадцать восемь. Молодой, привлекательный мужчина, умный, талантливый. Да что там талантливый! В своём деле гениальный. И совершенно одинокий. И мне, грешным делом, мерещилась какая-то печальная романтическая история, которая могла произойти в дни его юности, но чтобы такое…
Допустим, Фрейд прав… Моё отношение к Холмсу этот факт изменить не мог. Будучи врачом, я изредка сталкивался с мужчинами, которые предпочитали свой пол, и я относился к ним с сочувствием, потому что жизнь их была очень непростой. И во многом в этом были виноваты общество и законы. Я правда не мог понять, почему закон сажает в тюрьму человека, вся вина которого состоит в том, что он любит свой пол, и не сажает обычных распутников, развратителей; почему мужья, которые заражают жён сифилисом, не несут никакой ответственности, и жёны даже не могут с ними развестись?
Я пытался представить себя на месте Холмса. Вначале молодой человек вынужден скрывать свою особенность от семьи. А возможно, Холмсу и не удалось скрыть — он ведь никогда не упоминал о своих родителях, и тут я невольно думал о Майкрофте — а знает ли старший брат? Чем более возрастала известность Холмса как детектива, чем больше о нём писали в прессе, тем больше он должен был волноваться о своей репутации, о своём добром имени. Это постоянное напряжение, постоянное чувство уязвимости, оторванности от остальных, ощущение, что ты не такой, как другие, и эти, другие, считают, что ты вынужден стыдиться себя самого. И меня переставал удивлять тот факт, что Холмс нашёл утешение в наркотиках. О, я мог только сочувствовать своему другу.
Но вот следующий вопрос, который я себе задавал, ставил меня в тупик. Это даже был не вопрос, а скорее направление мыслей. Я часто вспоминал о нашей жизни с Холмсом на Бейкер-стрит, когда я ещё был холостяком. Многие мужчины снимают жильё на двоих, но немногие становятся близкими друзьями. Я спрашивал себя: что было во мне такого, что Холмс только мне приоткрыл немного дверь в свой внутренний мир, подпустил меня ближе.
Страница 3 из 28
