Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В повести частично учитывается версия Николаса Мейера, изложенная им в повести «Семипроцентный раствор». После излечения от кокаиновой зависимости у доктора Фрейда в Вене, Холмс устраивает себе бессрочные каникулы, но возвращается в Англию, узнав, что его друг овдовел.
Добавить в моё избранное
102 мин, 20 сек 3991
Он смотрел на меня так, словно увидел призрак, и мне стало на мгновенье жутко. Потом Уотсон вдруг пошатнулся и стал оседать на ковёр. Кляня себя на чём свет стоит, я успел подхватить его под мышки и отволок к кушетке у стены. Уложив бесчувственного Уотсона на кушетку, я снял с его шеи галстук и расстегнул воротничок.
— Мери-Джейн, — метнувшись к двери, я распахнул её и крикнул в коридор, — где у вас бренди?
— Бегу! — откликнулась горничная.
Может быть, она была и неряха, но в критические моменты оказалась хорошей помощницей.
Однако, получив в дверях графинчик и стакан, я девицу отправил восвояси. Уотсон был ещё без сознания. Приподняв его голову, я влил ему в рот немного бренди, похлопал по щекам. Уотсон пошевелился, застонал и открыл глаза.
— Слава Богу! — выдохнул я с облегчением. — Как вы себя чувствуете, старина?
Он смотрел на меня, словно не узнавая. Потом протянул руку и крепко ухватил за предплечье. Попытался сесть. Я хотел помешать ему, но он заупрямился.
— Почему вы мне не написали? — спросил я негромко, помогая ему.
Уотсон только помотал головой, вдруг уткнулся мне лбом в плечо и заплакал. Вряд ли я смог бы что-нибудь сказать в такую минуту, только молча обнял его за плечи и нахмурился от внезапной боли в сердце — не метафорической, а вполне настоящей. Успокоившись, мой старый друг как-то сразу обмяк и лёг на кушетку, повернувшись лицом к стене. Я поправил у него под головой подушку, борясь с искушением погладить по волосам, вытащил из-под него плед и укрыл. Потом приспустил шторы до половины, комната погрузилась в полумрак, а я сел в кресло для посетителей. Вскоре Уотсон заснул, а мне оставалось только ждать.
Джон Уотсон
После того как Холмс закончил лечение у доктора Фрейда, и мы были втянуты в расследование одного очень запутанного дела, подробности которого мне вряд ли удастся когда-либо опубликовать, мы с моим другом расстались на перроне Венского вокзала.
Мой друг заявил, что пока не собирается возвращаться в Англию, ему нужно время, чтобы прийти в себя. И я внял его желаниям.
Потом я получил от него несколько писем, как всегда немногословных. Холмс никогда не любил пускаться в излишние разглагольствования на бумаге. Он сообщал о себе немногое, зато живо интересовался моими делами, чего прежде за ним не водилось. Читая его письма, я замечал невольно, что тон всё же не такой сухой и сдержанный, каким он бывал раньше. Меня это радовало, потому что я надеялся, что Холмс начинает поправляться.
Когда я спросил Холмса, провожая его во Флоренцию, на что он станет жить, мой друг ответил, что у него остаётся скрипка. Мне это тогда показалось некоторым преувеличением, а зря, как оказалось. Я всегда поражался, какие у Холмса связи в самых разных кругах. Бывшие клиенты, конечно; и Холмс никогда этим не злоупотреблял, но на сей раз он решил сделать исключение и обратился к одному итальянскому импресарио с довольно громким именем, который помог моему другу получить место первой скрипки в камерном оркестре, только-только восходящем к вершинам славы и переживающем временные трудности из-за предшественника Холмса, внезапно его покинувшего ради сольной карьеры. Руководитель оркестра, молодой скрипач-виртуоз, был посвящён в тайну инкогнито Густава Сигерсона (таким именем вздумалось назваться моему эксцентричному другу) и не преминул устроить ему суровый экзамен, который тот с успехом выдержал, о чём не без гордости сообщал в одном из писем. Этот всплеск былого тщеславия, которое так и сквозило в каждой строчке, до боли напомнил мне прежнего Холмса, очень чувствительного к любым похвалам в свой адрес. Как-то я писал, что до комплиментов Холмс бывал жаден не меньше, чем иная красавица до всеобщего восхищения своей внешностью. Разумеется, он не напрашивался на них, хотя в общении со мной не скрывал, что моё одобрение для него важно.
Возвращение Холмса на следующий день после похорон Мери застало меня врасплох. Я плохо помнил предыдущие дни. Если бы не помощь миссис Хадсон, которая примчалась, как только я послал ей записку, не знаю, справился бы я сам или нет. Происходившее на кладбище совершенно стёрлось из моей памяти, и утром, очнувшись после тяжкого забытья, я с ужасом подумал, что, наверное, не смогу без посторонней помощи отыскать могилу жены.
Мери-Джейн замучила меня своим суетливым участием. Она, видимо, опасалась, что я наложу на себя руки, и даже спрятала мой армейский револьвер. Признаюсь, что вид коробочки со стрихнином меня пару раз искушал. Я почти не покидал кабинета — в других комнатах мой взгляд постоянно останавливался на вещах, оставленных женой: в гостиной лежала книга, которую она читала незадолго до смерти, на подзеркальном столике в прихожей — забытые перчатки, ещё хранившие запах её духов. Мне казалось, что Мери просто вышла из дома и сейчас вернётся. Это было невыносимо.
Я хотел отправить Холмсу телеграмму и не мог решиться.
— Мери-Джейн, — метнувшись к двери, я распахнул её и крикнул в коридор, — где у вас бренди?
— Бегу! — откликнулась горничная.
Может быть, она была и неряха, но в критические моменты оказалась хорошей помощницей.
Однако, получив в дверях графинчик и стакан, я девицу отправил восвояси. Уотсон был ещё без сознания. Приподняв его голову, я влил ему в рот немного бренди, похлопал по щекам. Уотсон пошевелился, застонал и открыл глаза.
— Слава Богу! — выдохнул я с облегчением. — Как вы себя чувствуете, старина?
Он смотрел на меня, словно не узнавая. Потом протянул руку и крепко ухватил за предплечье. Попытался сесть. Я хотел помешать ему, но он заупрямился.
— Почему вы мне не написали? — спросил я негромко, помогая ему.
Уотсон только помотал головой, вдруг уткнулся мне лбом в плечо и заплакал. Вряд ли я смог бы что-нибудь сказать в такую минуту, только молча обнял его за плечи и нахмурился от внезапной боли в сердце — не метафорической, а вполне настоящей. Успокоившись, мой старый друг как-то сразу обмяк и лёг на кушетку, повернувшись лицом к стене. Я поправил у него под головой подушку, борясь с искушением погладить по волосам, вытащил из-под него плед и укрыл. Потом приспустил шторы до половины, комната погрузилась в полумрак, а я сел в кресло для посетителей. Вскоре Уотсон заснул, а мне оставалось только ждать.
Джон Уотсон
После того как Холмс закончил лечение у доктора Фрейда, и мы были втянуты в расследование одного очень запутанного дела, подробности которого мне вряд ли удастся когда-либо опубликовать, мы с моим другом расстались на перроне Венского вокзала.
Мой друг заявил, что пока не собирается возвращаться в Англию, ему нужно время, чтобы прийти в себя. И я внял его желаниям.
Потом я получил от него несколько писем, как всегда немногословных. Холмс никогда не любил пускаться в излишние разглагольствования на бумаге. Он сообщал о себе немногое, зато живо интересовался моими делами, чего прежде за ним не водилось. Читая его письма, я замечал невольно, что тон всё же не такой сухой и сдержанный, каким он бывал раньше. Меня это радовало, потому что я надеялся, что Холмс начинает поправляться.
Когда я спросил Холмса, провожая его во Флоренцию, на что он станет жить, мой друг ответил, что у него остаётся скрипка. Мне это тогда показалось некоторым преувеличением, а зря, как оказалось. Я всегда поражался, какие у Холмса связи в самых разных кругах. Бывшие клиенты, конечно; и Холмс никогда этим не злоупотреблял, но на сей раз он решил сделать исключение и обратился к одному итальянскому импресарио с довольно громким именем, который помог моему другу получить место первой скрипки в камерном оркестре, только-только восходящем к вершинам славы и переживающем временные трудности из-за предшественника Холмса, внезапно его покинувшего ради сольной карьеры. Руководитель оркестра, молодой скрипач-виртуоз, был посвящён в тайну инкогнито Густава Сигерсона (таким именем вздумалось назваться моему эксцентричному другу) и не преминул устроить ему суровый экзамен, который тот с успехом выдержал, о чём не без гордости сообщал в одном из писем. Этот всплеск былого тщеславия, которое так и сквозило в каждой строчке, до боли напомнил мне прежнего Холмса, очень чувствительного к любым похвалам в свой адрес. Как-то я писал, что до комплиментов Холмс бывал жаден не меньше, чем иная красавица до всеобщего восхищения своей внешностью. Разумеется, он не напрашивался на них, хотя в общении со мной не скрывал, что моё одобрение для него важно.
Возвращение Холмса на следующий день после похорон Мери застало меня врасплох. Я плохо помнил предыдущие дни. Если бы не помощь миссис Хадсон, которая примчалась, как только я послал ей записку, не знаю, справился бы я сам или нет. Происходившее на кладбище совершенно стёрлось из моей памяти, и утром, очнувшись после тяжкого забытья, я с ужасом подумал, что, наверное, не смогу без посторонней помощи отыскать могилу жены.
Мери-Джейн замучила меня своим суетливым участием. Она, видимо, опасалась, что я наложу на себя руки, и даже спрятала мой армейский револьвер. Признаюсь, что вид коробочки со стрихнином меня пару раз искушал. Я почти не покидал кабинета — в других комнатах мой взгляд постоянно останавливался на вещах, оставленных женой: в гостиной лежала книга, которую она читала незадолго до смерти, на подзеркальном столике в прихожей — забытые перчатки, ещё хранившие запах её духов. Мне казалось, что Мери просто вышла из дома и сейчас вернётся. Это было невыносимо.
Я хотел отправить Холмсу телеграмму и не мог решиться.
Страница 2 из 28
