Фандом: Гарри Поттер. Она — положительно заряженное ядро, а ты — малюсенькие, вечно отрицательные электроны, число которых на её орбитах постоянно колеблется. И вместе вы — изотоп. Самый нестабильный изотоп во Вселенной.
Добавить в моё избранное
18 мин, 13 сек 4735
По всей квартире разбросаны и разложены книги: от рабочего стола до кухонных тумб и пола в спальне. Даже в ванной на её любимом бортике со всякими снадобьями — книга!
Поначалу ты злишься на неё — за то, что вся квартира забита её вещами.
Потом ты злишься на себя — за то, что все это замечаешь.
В конце концов, ты злишься на всех и вся, потому что не знаешь, как с этим справиться.
Как и, главное, зачем быть одному, когда уже отвык.
— Черт возьми! — её ноздри гневно раздуваются, щеки багровеют, а ладони сжаты в кулаки. — Я же просила тебя!
Ты стоишь, равнодушно пиная маленькие камушки в воду. Черное озеро давно утратило свою ужасающую атмосферу, и теперь вы приходите сюда, чтобы спрятаться от лишних глаз (то есть — от всех возможных в этом мире). А еще озеро достаточно далеко от школы, чтобы ни ученики, ни теперь уже ваши коллеги, не смогли вас подслушать. Хотя Мерлин свидетель, даже в Хогсмиде слышно, как она кричит.
— Ну что ты молчишь?! — подходит ближе, сверлит взглядом.
— А что я могу сказать? — пожимаешь плечами, прекрасно осознавая, что это выведет её из себя еще больше. — Нужно было ему соврать?
— Нужно было следить за собой и своими… своими… — не знает как назвать то, что ты приобнял её перед тем, как войти в Большой зал на завтрак. И не знает, как реагировать на то, что Лонгботтом это увидел.
— Тоже мне, новость века, — закрываешь глаза, глубоко вдыхая. Тебе уже порядком надоела вся эта ситуация с прятками по углам. Вы взрослые люди, вы уже год как преподаватели — и это ваше личное дело.
— Это должно было остаться тайной, мы же договаривались!
— Да сколько можно таиться, мерлиновы панталоны?! — ты не выдерживаешь и тоже срываешься на крик. — Сколько нам лет, чтобы трусить как школьникам?!
— Возраст здесь ни при чем, — она резко переходит на шепот, — просто я не хочу, чтобы все знали. Чтобы обсуждали, разносили по всему свету, пускали сплетни, не после всего…
Запинается, судорожно вдыхая. Вспоминая все, что произошло за последние три года.
И тебе становится гадко. Потому что шумихав прессе, связанная с её именем, только улеглась. Потому что она только открестилась от настырных журналюг и мерзких проворных писак, жаждущих заработать на чужом горе. Потому что она всего пару месяцев как не шарахается в сторону с палочкой наперевес, услышав невнятный шорох или зацепив взглядом кого-то с камерой.
Тебе становится гадко за свою опрометчивость, и ты отступаешь. Опускаешь голову в смиренном жесте, подходишь ближе и обнимаешь её, все еще заведенную. Гладишь по голове, говоришь что-то успокаивающее, качаешь из стороны в сторону и слышишь, как она медленно оседает — благодарно утыкается носом в твое плечо, куда-то на уровне шрама от поттеровской сектумсемпры.
Если ей так хочется держать это все в тайне, пускай. В конце концов, это такие мелочи по сравнению с тем, через что вы уже прошли.
Они того не стоят.
Все, на что тебя хватает в последнее время — это открывать глаза по утрам.
Ты хронически опаздываешь на работу, потому что она не будит тебя поцелуем вперемешку с зубной пастой; перестаешь завтракать, потому что нет смысла кипятить чайник на одного, не заправляешь постель — она все равно уже не ругается.
Ты не помнишь, сколько писем уже отправил ей с совами (и сколько этих самых сов вернулось обратно без ответа), не считаешь количество впустую потраченных попыток попасть к ней в отдел, ты забыл, сколько часов провел в атриуме после (и до!) работы, в надежде встретить её там, когда её отпуск закончится. Если её отпуск закончится.
Ты уже всем надоел — ученики шарахаются по углам, только завидев тебя в коридоре, Поттер и Уизли заблокировали камины, потому что ты с видом побитой собаки появлялся там практически каждый вечер-день-ночь-ранее утро, выспрашивая, не появилась ли Грейнджер. Даже Пэнси и та свела ваше общение до минимума, стараясь не ввязываться.
Прошло две недели, а кроме неё у тебя никого не осталось.
Тебе так страшно, что иногда кажется, будто ты и вовсе её выдумал — и только бесконечное количество книг и пергаментов, разбросанных по квартире, напоминают, что это был не сон.
Это воспоминание самое яркое, самое теплое, самое…
Ты не отдашь его даже дементорам, пусть они и выпьют твою душу дочиста.
Она вваливается в гостиную с громким «Ура!» и бутылкой шампанского. Волосы всколочены, юбка перекручена, а мантия вовсе болтается на одной пуговице — но глаза горят как электрические лампочки в том супермаркете за углом, в который она иногда таскает тебя за компанию.
Ты ненавидишь огромные закрытые пространства, но ходишь за ней, покорно везя тележку — ей нравится делать покупки самостоятельно, а тебе нравится за ней наблюдать.
Поначалу ты злишься на неё — за то, что вся квартира забита её вещами.
Потом ты злишься на себя — за то, что все это замечаешь.
В конце концов, ты злишься на всех и вся, потому что не знаешь, как с этим справиться.
Как и, главное, зачем быть одному, когда уже отвык.
— Черт возьми! — её ноздри гневно раздуваются, щеки багровеют, а ладони сжаты в кулаки. — Я же просила тебя!
Ты стоишь, равнодушно пиная маленькие камушки в воду. Черное озеро давно утратило свою ужасающую атмосферу, и теперь вы приходите сюда, чтобы спрятаться от лишних глаз (то есть — от всех возможных в этом мире). А еще озеро достаточно далеко от школы, чтобы ни ученики, ни теперь уже ваши коллеги, не смогли вас подслушать. Хотя Мерлин свидетель, даже в Хогсмиде слышно, как она кричит.
— Ну что ты молчишь?! — подходит ближе, сверлит взглядом.
— А что я могу сказать? — пожимаешь плечами, прекрасно осознавая, что это выведет её из себя еще больше. — Нужно было ему соврать?
— Нужно было следить за собой и своими… своими… — не знает как назвать то, что ты приобнял её перед тем, как войти в Большой зал на завтрак. И не знает, как реагировать на то, что Лонгботтом это увидел.
— Тоже мне, новость века, — закрываешь глаза, глубоко вдыхая. Тебе уже порядком надоела вся эта ситуация с прятками по углам. Вы взрослые люди, вы уже год как преподаватели — и это ваше личное дело.
— Это должно было остаться тайной, мы же договаривались!
— Да сколько можно таиться, мерлиновы панталоны?! — ты не выдерживаешь и тоже срываешься на крик. — Сколько нам лет, чтобы трусить как школьникам?!
— Возраст здесь ни при чем, — она резко переходит на шепот, — просто я не хочу, чтобы все знали. Чтобы обсуждали, разносили по всему свету, пускали сплетни, не после всего…
Запинается, судорожно вдыхая. Вспоминая все, что произошло за последние три года.
И тебе становится гадко. Потому что шумихав прессе, связанная с её именем, только улеглась. Потому что она только открестилась от настырных журналюг и мерзких проворных писак, жаждущих заработать на чужом горе. Потому что она всего пару месяцев как не шарахается в сторону с палочкой наперевес, услышав невнятный шорох или зацепив взглядом кого-то с камерой.
Тебе становится гадко за свою опрометчивость, и ты отступаешь. Опускаешь голову в смиренном жесте, подходишь ближе и обнимаешь её, все еще заведенную. Гладишь по голове, говоришь что-то успокаивающее, качаешь из стороны в сторону и слышишь, как она медленно оседает — благодарно утыкается носом в твое плечо, куда-то на уровне шрама от поттеровской сектумсемпры.
Если ей так хочется держать это все в тайне, пускай. В конце концов, это такие мелочи по сравнению с тем, через что вы уже прошли.
Они того не стоят.
Все, на что тебя хватает в последнее время — это открывать глаза по утрам.
Ты хронически опаздываешь на работу, потому что она не будит тебя поцелуем вперемешку с зубной пастой; перестаешь завтракать, потому что нет смысла кипятить чайник на одного, не заправляешь постель — она все равно уже не ругается.
Ты не помнишь, сколько писем уже отправил ей с совами (и сколько этих самых сов вернулось обратно без ответа), не считаешь количество впустую потраченных попыток попасть к ней в отдел, ты забыл, сколько часов провел в атриуме после (и до!) работы, в надежде встретить её там, когда её отпуск закончится. Если её отпуск закончится.
Ты уже всем надоел — ученики шарахаются по углам, только завидев тебя в коридоре, Поттер и Уизли заблокировали камины, потому что ты с видом побитой собаки появлялся там практически каждый вечер-день-ночь-ранее утро, выспрашивая, не появилась ли Грейнджер. Даже Пэнси и та свела ваше общение до минимума, стараясь не ввязываться.
Прошло две недели, а кроме неё у тебя никого не осталось.
Тебе так страшно, что иногда кажется, будто ты и вовсе её выдумал — и только бесконечное количество книг и пергаментов, разбросанных по квартире, напоминают, что это был не сон.
Это воспоминание самое яркое, самое теплое, самое…
Ты не отдашь его даже дементорам, пусть они и выпьют твою душу дочиста.
Она вваливается в гостиную с громким «Ура!» и бутылкой шампанского. Волосы всколочены, юбка перекручена, а мантия вовсе болтается на одной пуговице — но глаза горят как электрические лампочки в том супермаркете за углом, в который она иногда таскает тебя за компанию.
Ты ненавидишь огромные закрытые пространства, но ходишь за ней, покорно везя тележку — ей нравится делать покупки самостоятельно, а тебе нравится за ней наблюдать.
Страница 3 из 6
