Фандом: Мстители. В жизни Тони Старка сосуществовали Машины и люди. Или Люди и машины. Или не сосуществовали, а друг друга терпели. Едва держали себя в руках, друг с другом смирялись и друг до друга снисходили. И не то чтобы Машины могли терпеть, держать себя в руках, смиряться и снисходить. И не то чтобы Люди порой были лучше, а сам Тони уверен, какое из слов писать с заглавной буквы.
Добавить в моё избранное
85 мин, 15 сек 5900
В голосе Старка звучит неподдельная радость, а на губах светится искренняя, доселе ещё ни разу не пойманная папарацци, улыбка. Непроизвольно, зеркалом отражается на лицах приглашённых, и это как раз то, за что ему годами прощают все и всё. Не всегда все и не совсем всё, ладно.
Но иногда достаточно посмотреть в эти глаза, и скрытая за словами издёвка становится обидной лишь в том случае, если сам Старк хочет, чтобы она таковой была.
— Я мог бы говорить об этом часами, но суть не в этом. Суть в том, что плату звали Блинчиком, — признаётся Тони, и зал отвечает негромким смехом. — Она была эстетически прекрасна и совершенно мне не нужна, но я от всей души восторгался работой отца и старался быть всячески на него похожим. Чуть позже, вечером, когда я рассказал родителям о плате, отец отвлёкся от работы, посмотрел на меня, и наградой за свою первую работу мне стала не похвала. — Обадайя напрягается и еле заметно подаётся вперёд, выходя из тени и тщетно пытаясь обратить на себя внимание — не время и не место выставлять на показ детские обиды. — А интерес, — заканчивает Старк-младший, и сковавший Стейна ужас отступает.
Тони разжимает стиснутые на трибуне ладони и делает шаг назад, неосознанно пытаясь спрятаться от направленных на него софитов. Улыбка сходит с глаз и намертво приклеивается к губам. Широкая, сверкающая, победная — неискренняя. Тони Старк врёт, никогда не краснеет и точно знает, что делает.
— Высшая оценка по шкале Говарда Старка. — Отвешивает шутовской поклон и выходит из-за трибуны. — Развлекайтесь!
Еле заметно вздрогнув под шквалом аплодисментов, Старк тонет во внимании бросившейся к нему толпы, наугад жмёт руки, бросается комплиментами и щедро одаривает репортёров сенсациями и громкими заголовками.
Празднование плавно перетекает из актового зала в банкетный, журналисты остаются за плотно запертыми дверьми, а Обадайя подходит к Тони. Тот сжимает в ладони стакан с виски, напряжённо вглядывается в толпу и выглядит так, словно вот-вот бросится с обрыва в каньон.
— Хорошо сказано, — аккуратно замечает Стейн и мысленно переводит дух — сорвавшийся с губ Тони смешок назвать довольным язык не поворачивается. Говорить с таким Тони — всё равно что ходить по минному полю: один неверный шаг и ни одной живой души в радиусе мили.
Старк зло кривится и отворачивается от зала.
Названная Блинчиком плата была эстетически прекрасна и совершенно ему не нужна, но четырёхлетний Тони искренне восторгался работой отца, старался быть всячески на него похожим и учился с поразительной, — феноменальной, устрашающей, — скоростью.
Но подвох обнаружился чуть позже. Когда Тони с весёлым безумием в глазах и недетским, почти нездоровым энтузиазмом, принялся рассказывать родителям о том, в чём преимущество ножовки перед ножницами и чем отличается водный раствор хлорного железа от водного раствора медного купороса. Мария Старк схватилась за сердце и заплакала.
Говард же поднял взгляд от крошечного механизма у себя в руках, с которым, как заметил Тони, не расставался всю последнюю неделю, скользнул взглядом по замершей напротив фигуры сына с некоторым удивлением, словно впервые замечая в доме кого-то кроме себя и жены, и замер.
Не то чтобы Тони всерьёз рассчитывал на похвалу, хотя, положа руку на сердце, эту надежду четырёхлетнему ребёнку простить было можно.
Нет.
Хотя бы любопытство. Выставленный на показ СМИ, надуманный интерес, пусть даже без намёка на симпатию, хоть что-то, что позволило бы Тони думать, будто он для отца не пустое место, и…
И, в общем-то, так оно и вышло.
— Знаешь, что на самом деле было в глазах отца в тот вечер? — спрашивает Тони, залпом осушая стакан.
Обадайя знал. Четырёхлетний Тони тоже. Почему именно так, Старк-младший понимает лишь сейчас. Оборачивается к миру у своих ног, вспоминает цифры финансовых отчётов, вспышки фотокамер, заголовки газет, подписи генералов на договорах и очереди претендентов на работу в Старк Индастриз и понимает.
— Там был страх. — Отставляет в сторону пустой стакан и с широкой улыбкой на губах шагает к гостям. — Страх забвения.
— Джарвис?
— Да, сэр?
— А когда у Говарда случился первый Блинчик?
— Съедобный — в двадцать три, ранним мартовским утром, румяный с шоколадом и мёдом, сэр. Что касается печатных плат — подобных данных у меня нет. Если Говард Старк и вёл дневники, то оцифрованными копиями я не располагаю.
— Ну, разумеется. А откуда ты… А, ясно. Это шутка.
— Тонко подмечено, сэр.
— Ты крут, Джей.
— Спасибо, сэр.
Первым воспоминанием Тони об отце, если бы он когда-нибудь вздумал разобраться в себе (чем он, конечно же, никогда не занимался, ведь ностальгия — последнее, в чём можно было обвинить Энтони Старка, а биологические системы нелинейны и ему не подвластны), оказалась бы размытая картинка с дымом, копотью, осколками битого стекла, причитающей мамой и громкими ругательствами.
Но иногда достаточно посмотреть в эти глаза, и скрытая за словами издёвка становится обидной лишь в том случае, если сам Старк хочет, чтобы она таковой была.
— Я мог бы говорить об этом часами, но суть не в этом. Суть в том, что плату звали Блинчиком, — признаётся Тони, и зал отвечает негромким смехом. — Она была эстетически прекрасна и совершенно мне не нужна, но я от всей души восторгался работой отца и старался быть всячески на него похожим. Чуть позже, вечером, когда я рассказал родителям о плате, отец отвлёкся от работы, посмотрел на меня, и наградой за свою первую работу мне стала не похвала. — Обадайя напрягается и еле заметно подаётся вперёд, выходя из тени и тщетно пытаясь обратить на себя внимание — не время и не место выставлять на показ детские обиды. — А интерес, — заканчивает Старк-младший, и сковавший Стейна ужас отступает.
Тони разжимает стиснутые на трибуне ладони и делает шаг назад, неосознанно пытаясь спрятаться от направленных на него софитов. Улыбка сходит с глаз и намертво приклеивается к губам. Широкая, сверкающая, победная — неискренняя. Тони Старк врёт, никогда не краснеет и точно знает, что делает.
— Высшая оценка по шкале Говарда Старка. — Отвешивает шутовской поклон и выходит из-за трибуны. — Развлекайтесь!
Еле заметно вздрогнув под шквалом аплодисментов, Старк тонет во внимании бросившейся к нему толпы, наугад жмёт руки, бросается комплиментами и щедро одаривает репортёров сенсациями и громкими заголовками.
Празднование плавно перетекает из актового зала в банкетный, журналисты остаются за плотно запертыми дверьми, а Обадайя подходит к Тони. Тот сжимает в ладони стакан с виски, напряжённо вглядывается в толпу и выглядит так, словно вот-вот бросится с обрыва в каньон.
— Хорошо сказано, — аккуратно замечает Стейн и мысленно переводит дух — сорвавшийся с губ Тони смешок назвать довольным язык не поворачивается. Говорить с таким Тони — всё равно что ходить по минному полю: один неверный шаг и ни одной живой души в радиусе мили.
Старк зло кривится и отворачивается от зала.
Названная Блинчиком плата была эстетически прекрасна и совершенно ему не нужна, но четырёхлетний Тони искренне восторгался работой отца, старался быть всячески на него похожим и учился с поразительной, — феноменальной, устрашающей, — скоростью.
Но подвох обнаружился чуть позже. Когда Тони с весёлым безумием в глазах и недетским, почти нездоровым энтузиазмом, принялся рассказывать родителям о том, в чём преимущество ножовки перед ножницами и чем отличается водный раствор хлорного железа от водного раствора медного купороса. Мария Старк схватилась за сердце и заплакала.
Говард же поднял взгляд от крошечного механизма у себя в руках, с которым, как заметил Тони, не расставался всю последнюю неделю, скользнул взглядом по замершей напротив фигуры сына с некоторым удивлением, словно впервые замечая в доме кого-то кроме себя и жены, и замер.
Не то чтобы Тони всерьёз рассчитывал на похвалу, хотя, положа руку на сердце, эту надежду четырёхлетнему ребёнку простить было можно.
Нет.
Хотя бы любопытство. Выставленный на показ СМИ, надуманный интерес, пусть даже без намёка на симпатию, хоть что-то, что позволило бы Тони думать, будто он для отца не пустое место, и…
И, в общем-то, так оно и вышло.
— Знаешь, что на самом деле было в глазах отца в тот вечер? — спрашивает Тони, залпом осушая стакан.
Обадайя знал. Четырёхлетний Тони тоже. Почему именно так, Старк-младший понимает лишь сейчас. Оборачивается к миру у своих ног, вспоминает цифры финансовых отчётов, вспышки фотокамер, заголовки газет, подписи генералов на договорах и очереди претендентов на работу в Старк Индастриз и понимает.
— Там был страх. — Отставляет в сторону пустой стакан и с широкой улыбкой на губах шагает к гостям. — Страх забвения.
— Джарвис?
— Да, сэр?
— А когда у Говарда случился первый Блинчик?
— Съедобный — в двадцать три, ранним мартовским утром, румяный с шоколадом и мёдом, сэр. Что касается печатных плат — подобных данных у меня нет. Если Говард Старк и вёл дневники, то оцифрованными копиями я не располагаю.
— Ну, разумеется. А откуда ты… А, ясно. Это шутка.
— Тонко подмечено, сэр.
— Ты крут, Джей.
— Спасибо, сэр.
Первым воспоминанием Тони об отце, если бы он когда-нибудь вздумал разобраться в себе (чем он, конечно же, никогда не занимался, ведь ностальгия — последнее, в чём можно было обвинить Энтони Старка, а биологические системы нелинейны и ему не подвластны), оказалась бы размытая картинка с дымом, копотью, осколками битого стекла, причитающей мамой и громкими ругательствами.
Страница 2 из 25
