Фандом: Гарри Поттер. Гермиона, беременная и немного сумасшедшая, решает, что для неё война закончена.
Добавить в моё избранное
30 мин, 32 сек 14081
― Что, Грейнджер, хреново тебе?
― Хреново… ― пробормотала Гермиона, села и для уверенности прижала к животу свою подушку. ― С установлением матриархата не справляюсь. Всякие тут руки распускают…
― Ага, близко, да не укусишь, вот ты и бесишься, ― рассмеялся Рудольфус, переворачиваясь на спину и глядя куда-то в потолок. ― Только руки мы убирать не будем.
― Сволочи, ― для виду выругалась Гермиона.
― Какие есть, ― буркнул Рабастан. ― Только когда мы просыпаемся тут, в темноте…
― Не надо, Баст!
Но Рабастан закончил:
― … первое, что чувствуем, это тебя: ты лежишь тут, такая тёплая, мягкая, и мы понимаем…
― Баст!
― … где мы на самом деле.
«Дура. Какая же я дура, ― думала Гермиона, раскачиваясь туда-сюда и кусая уголок многострадальной подушки. ― Матриархат тут устроила. А то, что они сами за меня, может быть, цепляются»…. Она не представляла себе, что значит пятнадцать лет провести в холоде и темноте рядом с дементорами, тем более ужасным это казалось.
― Не куксись, ― велел Рабастан, обнимая её и как бы невзначай кладя руку ей на живот. Рудольфус тоже привстал, потянулся к Гермионе:
― Да, а ведь я ещё тоже не трогал… Он, наверное, подрос…
― Она, ― всхлипнула девушка. ― Это девочка. И вообще, я хочу креветок!
― А больше ничего? ― ласково спросил Рудольфус. ― Ага, вот и я о том же. Мне кажется или ты вся горишь и пылаешь?
Гермионе пришла в голову мысль, что делить постель с двумя изголодавшимися мужчинами было не лучшей идеей, но оказалось, что уже поздно.
― И кого ты хочешь первым?
― Как я понимаю, отказаться не могу? ― пискнула Гермиона. У неё отобрали подушку, с двух сторон погладили бока.
― Да ты и не хочешь отказываться, ― заверил Рабастан и укусил её за ухо. ― Мучила нас, теперь расплачивайся… О нет, я не то хотел сказать, ― охнул он, когда увидел в глазах Гермионы настоящий ужас.
Рудольфус отложил погасшую палочку, привстал, и Гермиона оказалась затиснутой между двух тел.
«Мечтала? Получи и распишись», ― подумала она.
От автора: в строку ли здесь придётся рейтинговая сцена с подробным описанием, кто, как и куда, и с повышением рейтинга до NC-17?
― Ай! ― зашипела Гермиона как сердитая кошка. ― Не налегай на живот!
Рабастан, спохватившись, приподнялся на кулаках, но лучше от этого не стало.
― Больно? Потерпи, сейчас пройдёт, ― прошептал Рудольфус, отвлекая её поцелуем. Гермиона, которая, переждав боль, вознамерилась смотреть в потолок и печалиться о том, что всё оказалось совсем не так, как она себе представляла, вовсе даже не отвлеклась. Ей опять было неприятно, и она пожалела о том, что нет волшебного крема, под действием которого она сама насаживалась на деревянный колышек и получала удовольствие от насилия над собой. Вот сейчас было бы радости… Впрочем, это осталось далеко позади; Рабастан не двигался, давая ей время привыкнуть, и на насилие это было мало похоже. Просто они все испытывают нестерпимое желание, вот и всё. Тень возбуждения зародилась гдё-то внутри её тела, когда Рудольфус, которого явно не смущала его роль третьего, стиснул её грудь.
«Всё хорошо, ― напомнила себе Гермиона. ― Я ― мать, я ― без имени, я принимаю и рождаю… Всё правильно, всё нормально»… Она не знала, откуда взялась подобная мысль, но с этой минуты больше не могла игнорировать снова зарождающееся возбуждение. Вальс превратился в какую-то рваную мелодию, то возникающую, то пропадающую в глубине тёмной комнаты. От твёрдой плоти, медленно двигающейся внутри Гермионы, ей стало горячо, и она закрыла глаза.
Остро ощущался тяжёлый запах и слышалось срывающееся дыхание. Девушка уже не смогла бы с точностью сказать, где она находится, кто с ней и чьи руки гладят её грудь, живот и ниже. Вальс пропал совсем, переродился в дикую мелодию, под которую танцевать можно было разве что у костра, а не в гостиной. Под веками возникло лицо Беллатрисы и тут же пропало. Может быть, она была ревнива и явилась с того света, а может, Гермионе просто показалось. Как бы то ни было, она уже не могла сдерживать возникший внизу живота огонь, который взорвался тысячей искр, заставив девушку изогнуться на кровати. Пожалуй, даже крем не действовал так сильно. Ощущение трущейся об неё внутри плоти было приятным, но Рабастан долго не выдержал, дёрнулся, застонал и затих, всё же навалившись на Гермиону. Тут же поднял голову, вгляделся встревоженно, как и подтянувшийся на локтях Рудольфус:
― Не придавил?
― Тебе понравилось?
― Понрвилсь… не прдвил… ― заплетающимся языком ответила Гермиона и скомандовала: ― Следующий!
Было понятно, что братья слегка опешили, но мелодия не позволяла просто так лежать в истоме, она требовала, просила ещё, вела за собой и меньше всего была похожа на проклятущий вальс.
Рудольфус, возбуждённый зрелищем, выдержал ещё меньше брата.
― Хреново… ― пробормотала Гермиона, села и для уверенности прижала к животу свою подушку. ― С установлением матриархата не справляюсь. Всякие тут руки распускают…
― Ага, близко, да не укусишь, вот ты и бесишься, ― рассмеялся Рудольфус, переворачиваясь на спину и глядя куда-то в потолок. ― Только руки мы убирать не будем.
― Сволочи, ― для виду выругалась Гермиона.
― Какие есть, ― буркнул Рабастан. ― Только когда мы просыпаемся тут, в темноте…
― Не надо, Баст!
Но Рабастан закончил:
― … первое, что чувствуем, это тебя: ты лежишь тут, такая тёплая, мягкая, и мы понимаем…
― Баст!
― … где мы на самом деле.
«Дура. Какая же я дура, ― думала Гермиона, раскачиваясь туда-сюда и кусая уголок многострадальной подушки. ― Матриархат тут устроила. А то, что они сами за меня, может быть, цепляются»…. Она не представляла себе, что значит пятнадцать лет провести в холоде и темноте рядом с дементорами, тем более ужасным это казалось.
― Не куксись, ― велел Рабастан, обнимая её и как бы невзначай кладя руку ей на живот. Рудольфус тоже привстал, потянулся к Гермионе:
― Да, а ведь я ещё тоже не трогал… Он, наверное, подрос…
― Она, ― всхлипнула девушка. ― Это девочка. И вообще, я хочу креветок!
― А больше ничего? ― ласково спросил Рудольфус. ― Ага, вот и я о том же. Мне кажется или ты вся горишь и пылаешь?
Гермионе пришла в голову мысль, что делить постель с двумя изголодавшимися мужчинами было не лучшей идеей, но оказалось, что уже поздно.
― И кого ты хочешь первым?
― Как я понимаю, отказаться не могу? ― пискнула Гермиона. У неё отобрали подушку, с двух сторон погладили бока.
― Да ты и не хочешь отказываться, ― заверил Рабастан и укусил её за ухо. ― Мучила нас, теперь расплачивайся… О нет, я не то хотел сказать, ― охнул он, когда увидел в глазах Гермионы настоящий ужас.
Рудольфус отложил погасшую палочку, привстал, и Гермиона оказалась затиснутой между двух тел.
«Мечтала? Получи и распишись», ― подумала она.
От автора: в строку ли здесь придётся рейтинговая сцена с подробным описанием, кто, как и куда, и с повышением рейтинга до NC-17?
― Ай! ― зашипела Гермиона как сердитая кошка. ― Не налегай на живот!
Рабастан, спохватившись, приподнялся на кулаках, но лучше от этого не стало.
― Больно? Потерпи, сейчас пройдёт, ― прошептал Рудольфус, отвлекая её поцелуем. Гермиона, которая, переждав боль, вознамерилась смотреть в потолок и печалиться о том, что всё оказалось совсем не так, как она себе представляла, вовсе даже не отвлеклась. Ей опять было неприятно, и она пожалела о том, что нет волшебного крема, под действием которого она сама насаживалась на деревянный колышек и получала удовольствие от насилия над собой. Вот сейчас было бы радости… Впрочем, это осталось далеко позади; Рабастан не двигался, давая ей время привыкнуть, и на насилие это было мало похоже. Просто они все испытывают нестерпимое желание, вот и всё. Тень возбуждения зародилась гдё-то внутри её тела, когда Рудольфус, которого явно не смущала его роль третьего, стиснул её грудь.
«Всё хорошо, ― напомнила себе Гермиона. ― Я ― мать, я ― без имени, я принимаю и рождаю… Всё правильно, всё нормально»… Она не знала, откуда взялась подобная мысль, но с этой минуты больше не могла игнорировать снова зарождающееся возбуждение. Вальс превратился в какую-то рваную мелодию, то возникающую, то пропадающую в глубине тёмной комнаты. От твёрдой плоти, медленно двигающейся внутри Гермионы, ей стало горячо, и она закрыла глаза.
Остро ощущался тяжёлый запах и слышалось срывающееся дыхание. Девушка уже не смогла бы с точностью сказать, где она находится, кто с ней и чьи руки гладят её грудь, живот и ниже. Вальс пропал совсем, переродился в дикую мелодию, под которую танцевать можно было разве что у костра, а не в гостиной. Под веками возникло лицо Беллатрисы и тут же пропало. Может быть, она была ревнива и явилась с того света, а может, Гермионе просто показалось. Как бы то ни было, она уже не могла сдерживать возникший внизу живота огонь, который взорвался тысячей искр, заставив девушку изогнуться на кровати. Пожалуй, даже крем не действовал так сильно. Ощущение трущейся об неё внутри плоти было приятным, но Рабастан долго не выдержал, дёрнулся, застонал и затих, всё же навалившись на Гермиону. Тут же поднял голову, вгляделся встревоженно, как и подтянувшийся на локтях Рудольфус:
― Не придавил?
― Тебе понравилось?
― Понрвилсь… не прдвил… ― заплетающимся языком ответила Гермиона и скомандовала: ― Следующий!
Было понятно, что братья слегка опешили, но мелодия не позволяла просто так лежать в истоме, она требовала, просила ещё, вела за собой и меньше всего была похожа на проклятущий вальс.
Рудольфус, возбуждённый зрелищем, выдержал ещё меньше брата.
Страница 7 из 9
