Фандом: Hetalia Axis Powers. Прошли годы, и теперь он не меньше любил свою Наташу, но эти годы разъединили их. Сделали чужими друг другу.
Добавить в моё избранное
7 мин, 3 сек 16655
А ведь могла бы. Могла бы остаться вдвоём с братом, и не допустила бы тогда такой разрухи. Но теперь будет совсем по-другому. Она знала это, ведь их начальники уже начали договариваться. Вернуться оказалось сложней, чем она думала, но первый шаг был сделан. Нужно было только не останавливаться.
Брагинский не хотел, чтобы его видели в таком состоянии. И кто только впустил её? Почему она не ушла? Но лёгкие шаги уже слышались на лестнице. Что делать? Прятаться? В этом нет смысла.
Она вошла, настороженно оглядываясь. Морщинка пролегла между бровей. Серые глаза отыскали брата, и сосредоточенное лицо озарила улыбка. Как она соскучилась… Крепкие объятья, сбитая со стола бутылка водки.
— Что ты делаешь? — изумился Ваня.
— Не говори ничего, — прошептала Беларусь.
Она прижимается холодными губами к его губам, цепляется за тёплую рубашку и едва не повисает на шарфе.
— Погоди, задушишь… — он тоже обнимает, соскучившись, очень нежно, но по-братски.
Чёткие брови девушки, так забавлявшие раньше Ивана, уже не хмурятся, они умоляют о ласке. Она знает, что брат не сможет отказать. Ведь он никогда ни в чём не отказывал, лишь изредка… И он улыбается, прижимая её к себе, смотрит в лицо, но как-то грустно, боится прямого взгляда в глаза, чувствуя себя неуютно под этим взглядом.
— Ты слышал? Твои и мои подписали договор… Мы сможем снова заключить союз. И на этот раз только ты и я, — она дотягивается и целует его в подбородок, так крепко, собственнически сжимая его плечи в объятьях.
— И Оля?
— Оля не придёт, я знаю. Поэтому только ты и я. И разве кто-то ещё нам нужен? Зачем тебе другие страны, когда мы можем, наконец, пожениться, стать единым целым. И в твоём доме больше не будет такого беспорядка… — Наташа поднялась и принялась убирать со стола, не предназначенного для обеда, остатки еды, бутылки, тарелки.
Ваня не мешал ей, но и не бросался помогать, зная и так, что вскоре она бросит эту затею и уйдёт к себе домой. Плечи всё ещё помнили её цепкие пальцы, а губы тёплый, но совсем не ласковый поцелуй. Не было в нём той любви, была страсть. Не думал Брагинский, что первой к нему придёт Наташа, чтобы прибрать к рукам одну девятую часть суши. Не было уже в ней той нежности, не давала она ему ощущение того хрупкого счастья, что раньше.
— Мы не можем пожениться, Наташа. Я твой брат, а ты моя сестра…
— Глупости. Даже если мы братские страны, мы можем заключить брачный союз, — упрямо возразила Беларусь, кинувшись в чулан за шваброй, Иван лишь невесело усмехнулся и опустился в кресло.
— Мы можем заключить братский союз, и я на правах твоего старшего брата могу забрать тебя обратно домой.
— Что? — выйдя из чулана, Наташа уронила швабру и закусила губу, вглядываясь в такие родные черты. — Неужели ты не понимаешь? Я хочу быть равноправной хозяйкой в нашем доме.
Здорово придумано…
Его взгляд стал пустым, каким-то стеклянным, а голос бесстрастным. Он, кажется, в эту минуту стал одиноким вдвойне.
— Мировое сообщество будет против.
— Да к чёрту мировое сообщество! Раньше его мнение тебя не останавливало! — она начала злиться, не замечая, как в единственной отапливаемой комнате из всего дома начало холодать.
— Нет, Наташа… — после небольшой паузы произнёс Иван. — Я не приму тебя обратно. Пока ты не поймёшь, что не сможешь быть равноправной хозяйкой на всей моей земле. Так и передай своему батьке. И вообще всем передай. Что я ещё жив. И что рано ещё рвать меня на куски.
Наташе показалось, что сзади её обнимают ледяные руки, становится тяжело дышать. В одночасье она поняла, кто это был, и сорвалась с места, вихрем сбегая из покинутого когда-то дома, чтобы, не вернуться никогда, как в обиде она тогда думала.
Но время пройдёт, наступит весна, Арловская повзрослеет и поймёт, что с братом так нельзя.
— Ты напугал её… — хриплый простуженный голос слегка улыбается, взгляд на заледеневшую батарею и попытка закутаться в шарф. В бутылке на полу нашлось ещё немного водки.
— Ты тоже… — отвечает старческий, но звенящий и какой-то потусторонний.
Брагинский не хотел, чтобы его видели в таком состоянии. И кто только впустил её? Почему она не ушла? Но лёгкие шаги уже слышались на лестнице. Что делать? Прятаться? В этом нет смысла.
Она вошла, настороженно оглядываясь. Морщинка пролегла между бровей. Серые глаза отыскали брата, и сосредоточенное лицо озарила улыбка. Как она соскучилась… Крепкие объятья, сбитая со стола бутылка водки.
— Что ты делаешь? — изумился Ваня.
— Не говори ничего, — прошептала Беларусь.
Она прижимается холодными губами к его губам, цепляется за тёплую рубашку и едва не повисает на шарфе.
— Погоди, задушишь… — он тоже обнимает, соскучившись, очень нежно, но по-братски.
Чёткие брови девушки, так забавлявшие раньше Ивана, уже не хмурятся, они умоляют о ласке. Она знает, что брат не сможет отказать. Ведь он никогда ни в чём не отказывал, лишь изредка… И он улыбается, прижимая её к себе, смотрит в лицо, но как-то грустно, боится прямого взгляда в глаза, чувствуя себя неуютно под этим взглядом.
— Ты слышал? Твои и мои подписали договор… Мы сможем снова заключить союз. И на этот раз только ты и я, — она дотягивается и целует его в подбородок, так крепко, собственнически сжимая его плечи в объятьях.
— И Оля?
— Оля не придёт, я знаю. Поэтому только ты и я. И разве кто-то ещё нам нужен? Зачем тебе другие страны, когда мы можем, наконец, пожениться, стать единым целым. И в твоём доме больше не будет такого беспорядка… — Наташа поднялась и принялась убирать со стола, не предназначенного для обеда, остатки еды, бутылки, тарелки.
Ваня не мешал ей, но и не бросался помогать, зная и так, что вскоре она бросит эту затею и уйдёт к себе домой. Плечи всё ещё помнили её цепкие пальцы, а губы тёплый, но совсем не ласковый поцелуй. Не было в нём той любви, была страсть. Не думал Брагинский, что первой к нему придёт Наташа, чтобы прибрать к рукам одну девятую часть суши. Не было уже в ней той нежности, не давала она ему ощущение того хрупкого счастья, что раньше.
— Мы не можем пожениться, Наташа. Я твой брат, а ты моя сестра…
— Глупости. Даже если мы братские страны, мы можем заключить брачный союз, — упрямо возразила Беларусь, кинувшись в чулан за шваброй, Иван лишь невесело усмехнулся и опустился в кресло.
— Мы можем заключить братский союз, и я на правах твоего старшего брата могу забрать тебя обратно домой.
— Что? — выйдя из чулана, Наташа уронила швабру и закусила губу, вглядываясь в такие родные черты. — Неужели ты не понимаешь? Я хочу быть равноправной хозяйкой в нашем доме.
Здорово придумано…
Его взгляд стал пустым, каким-то стеклянным, а голос бесстрастным. Он, кажется, в эту минуту стал одиноким вдвойне.
— Мировое сообщество будет против.
— Да к чёрту мировое сообщество! Раньше его мнение тебя не останавливало! — она начала злиться, не замечая, как в единственной отапливаемой комнате из всего дома начало холодать.
— Нет, Наташа… — после небольшой паузы произнёс Иван. — Я не приму тебя обратно. Пока ты не поймёшь, что не сможешь быть равноправной хозяйкой на всей моей земле. Так и передай своему батьке. И вообще всем передай. Что я ещё жив. И что рано ещё рвать меня на куски.
Наташе показалось, что сзади её обнимают ледяные руки, становится тяжело дышать. В одночасье она поняла, кто это был, и сорвалась с места, вихрем сбегая из покинутого когда-то дома, чтобы, не вернуться никогда, как в обиде она тогда думала.
Но время пройдёт, наступит весна, Арловская повзрослеет и поймёт, что с братом так нельзя.
— Ты напугал её… — хриплый простуженный голос слегка улыбается, взгляд на заледеневшую батарею и попытка закутаться в шарф. В бутылке на полу нашлось ещё немного водки.
— Ты тоже… — отвечает старческий, но звенящий и какой-то потусторонний.
Страница 2 из 2
