Фандом: Ориджиналы. Мальчик-оборотень осмелился пробраться в замок мужчины, который безуспешно охотился за ним много недель. Что за небывалая дерзость? Нельзя так дразнить чужой голод и остаться безнаказанным (и не съеденным). Однако у оборотня появились серьезные причины для беспокойства за жизнь мужчины, так как то, чем они занимались на охоте — невинная забава по сравнению с тем, что для охотника уготовила тайно влюбленная в него женщина, опасная женщина…
Добавить в моё избранное
25 мин, 17 сек 17005
— Охотник, — хрупкий мальчишка скинул оленью шкуру и на двух ногах приблизился к смертному одру. Но пройти свою метаморфозу полностью он не успел: за ним гнались все егеря Замка вместе со сворой собак, он не ушел от этой жесткой погони целым и невредимым — голова его и грива были окровавлены. И когда он обратился из зверя в человека, тяжелые хрустальные рога с его гордой головы не исчезли полностью. Он придержал их одной рукой, наклоняясь к безжизненному телу охотника, такому же белому, как ложе, на котором тот покоился. — Гаспард… почему ты здесь? Ты слышишь меня? Прости, ты не знал моего имени… я и сейчас не могу его выдать. Но я тот, кого ты звал «Каро». Гаспард… Почему уста твои мертвенно сини, а глаза открыты и недвижны? Куда утекли соки жизни, что питали тебя всю зиму и весну?
В могучем теле бился пульс, а в серых глазах — жила душа: был охотник бессмертен, хоть и не ведал о том до сих печальных пор. Но не мог он ответить своей любимой добыче, мальчику-оборотню, погруженный будто бы в сон, в болезненное оцепенение, в ужасную колдовскую летаргию, похожую, слишком похожую на смерть.
Подросток стоял долго, склонившись и всматриваясь в глубокие невидящие глаза — даже за пеленой сковавшего его дурмана они не остекленели — но ответа дожидался тщетно.
Он ушел, к великому огорчению и отчаянию разъяренного охотника, живого, но запертого внутри омертвевшего тела, однако ушел недалеко и ушел не насовсем: спустился в тронный зал.
— Кто ухаживает за ним? — вскричал волшебный полуюноша-полузверь в бешенстве, скрывавшем его растерянность и горе. — Где лекарь, когда он так нужен?! Где знахари и коновалы, где бездельники-монахи, зря проедающие свой хлеб во славу вашего лживого единого бога? Куда подевались все?!
Прибежавшие под хозяйскую опочивальню егеря смешались, опешив от таких дерзких речей, и не посмели тронуть оленя, беззащитного обыкновенно на охоте, но столь устрашающего теперь в гневе. Один из егерей смиренно пробормотал что-то о замковом управителе и совсем отбившихся от рук рабов, после чего все они поспешили ретироваться обратно во двор.
— Замковый управитель? А это еще кто?! Не раб, не челядь? Почему я не знаю? — разозлился Каро уже не на шутку, обнаружив, что за время болезни хозяина в Замке начало твориться черт знает что.
Он успел изрядно потратить свою злость на беготню по зубчатым стенам и башням, ведь он был серьезно ранен стрелами егерей, гнавшихся за ним до самого Замка, но успешно забыл об этом. Наконец, обшарив всё в наземной части, он спустился в подвальный застенок. И нашел управителя спящим в комнате для допросов, мордой в стакане доброго эля.
— А? Что? Я ничего не сделал! — замахал руками этот тщедушный лысый человечек в богатом зеленом кафтане, когда Каро его бесцеремонно пихнул в бок рогами. — Челядь молится в часовне, а я, а тут, я… это… Это всё Клодия, клянусь богом, клянусь святым архангелом, это Клодия, провались она лучше сквозь землю в тот день, как появилась тут!
— Клодия? Кто такая Клодия? — спросил Каро уже конкретно нетерпеливо, чувствуя ужасную слабость и боль в пораненной голове и шее.
— Да племянница хозяйская. Или крестница. Или кто ее там разберет. Дочь двоюродной тетки Леона, отца Гаспарда, что чуть не постриглась в монахини, не снеся позора, а девочку хотели отдать крестьянам или голодным лесным волкам, или цыганам… Но Леон сжалился, отправил бесприданницу на обучение в Лондон, в пансион благородных девиц, а потом он умер, наш драгоценный старший хозяин. Молодой Гаспард вернулся из крестового похода, чтобы похоронить отца со всеми почестями — и Клодия, тоже приехавшая на похороны, как прибилась к нему, так и живет, с последних февральских морозов да по сей день, — словоохотливый управитель заткнулся, увидев налитый кровью взгляд оборотня. Громко высморкался, скрывая ужас, и поспешил закончить рассказ: — В южной башне она, заперлась в башне. Сидит не выходит днями, причитает над дядюшкой. Ночью оплакивает его, оплакивает и ухаживает. Пиявок ставит, банки какие-то с горячим целебным паром, травы варит, не хуже той старой ведьмы из Анси, и припарки делает, чтоб облегчить его состояние. А утром опять запирается, чтоб не видел никто ее горя.
— Пиявок, говоришь… — Каро перестал его бодать рогами и стремглав умчался наверх. Четыре башни у Замка, в трех он побывал, а южную в спешке и не заметил — не было там двери, только высокое окно, из которого свисала веревочная лестница, но свисала хитро, не до самой земли.
Искал человек-зверь потаенные двери, дергал за держатели потухших факелов, остукивал каменную стену, спускался в запертый винный погреб под башней, ловко умыкнув у вновь спящего мордой в кружку эля управителя ключ — но ни люков, ни наспех заколоченных досками брешей не было, как не было предательского пустотелого звона камней. Только окно, только веревочная лестница. Один вход и один выход.
В могучем теле бился пульс, а в серых глазах — жила душа: был охотник бессмертен, хоть и не ведал о том до сих печальных пор. Но не мог он ответить своей любимой добыче, мальчику-оборотню, погруженный будто бы в сон, в болезненное оцепенение, в ужасную колдовскую летаргию, похожую, слишком похожую на смерть.
Подросток стоял долго, склонившись и всматриваясь в глубокие невидящие глаза — даже за пеленой сковавшего его дурмана они не остекленели — но ответа дожидался тщетно.
Он ушел, к великому огорчению и отчаянию разъяренного охотника, живого, но запертого внутри омертвевшего тела, однако ушел недалеко и ушел не насовсем: спустился в тронный зал.
— Кто ухаживает за ним? — вскричал волшебный полуюноша-полузверь в бешенстве, скрывавшем его растерянность и горе. — Где лекарь, когда он так нужен?! Где знахари и коновалы, где бездельники-монахи, зря проедающие свой хлеб во славу вашего лживого единого бога? Куда подевались все?!
Прибежавшие под хозяйскую опочивальню егеря смешались, опешив от таких дерзких речей, и не посмели тронуть оленя, беззащитного обыкновенно на охоте, но столь устрашающего теперь в гневе. Один из егерей смиренно пробормотал что-то о замковом управителе и совсем отбившихся от рук рабов, после чего все они поспешили ретироваться обратно во двор.
— Замковый управитель? А это еще кто?! Не раб, не челядь? Почему я не знаю? — разозлился Каро уже не на шутку, обнаружив, что за время болезни хозяина в Замке начало твориться черт знает что.
Он успел изрядно потратить свою злость на беготню по зубчатым стенам и башням, ведь он был серьезно ранен стрелами егерей, гнавшихся за ним до самого Замка, но успешно забыл об этом. Наконец, обшарив всё в наземной части, он спустился в подвальный застенок. И нашел управителя спящим в комнате для допросов, мордой в стакане доброго эля.
— А? Что? Я ничего не сделал! — замахал руками этот тщедушный лысый человечек в богатом зеленом кафтане, когда Каро его бесцеремонно пихнул в бок рогами. — Челядь молится в часовне, а я, а тут, я… это… Это всё Клодия, клянусь богом, клянусь святым архангелом, это Клодия, провались она лучше сквозь землю в тот день, как появилась тут!
— Клодия? Кто такая Клодия? — спросил Каро уже конкретно нетерпеливо, чувствуя ужасную слабость и боль в пораненной голове и шее.
— Да племянница хозяйская. Или крестница. Или кто ее там разберет. Дочь двоюродной тетки Леона, отца Гаспарда, что чуть не постриглась в монахини, не снеся позора, а девочку хотели отдать крестьянам или голодным лесным волкам, или цыганам… Но Леон сжалился, отправил бесприданницу на обучение в Лондон, в пансион благородных девиц, а потом он умер, наш драгоценный старший хозяин. Молодой Гаспард вернулся из крестового похода, чтобы похоронить отца со всеми почестями — и Клодия, тоже приехавшая на похороны, как прибилась к нему, так и живет, с последних февральских морозов да по сей день, — словоохотливый управитель заткнулся, увидев налитый кровью взгляд оборотня. Громко высморкался, скрывая ужас, и поспешил закончить рассказ: — В южной башне она, заперлась в башне. Сидит не выходит днями, причитает над дядюшкой. Ночью оплакивает его, оплакивает и ухаживает. Пиявок ставит, банки какие-то с горячим целебным паром, травы варит, не хуже той старой ведьмы из Анси, и припарки делает, чтоб облегчить его состояние. А утром опять запирается, чтоб не видел никто ее горя.
— Пиявок, говоришь… — Каро перестал его бодать рогами и стремглав умчался наверх. Четыре башни у Замка, в трех он побывал, а южную в спешке и не заметил — не было там двери, только высокое окно, из которого свисала веревочная лестница, но свисала хитро, не до самой земли.
Искал человек-зверь потаенные двери, дергал за держатели потухших факелов, остукивал каменную стену, спускался в запертый винный погреб под башней, ловко умыкнув у вновь спящего мордой в кружку эля управителя ключ — но ни люков, ни наспех заколоченных досками брешей не было, как не было предательского пустотелого звона камней. Только окно, только веревочная лестница. Один вход и один выход.
Страница 1 из 7
