Потомок

Валентин, который по его приказу остался в штабе, штудировал вечером Пфейтфайера и попутно хрустел мочёным яблоком. Сегодня с утра он словно налился внутренним светом, а генерал мрачно размышлял, как не напугать его, и в итоге рубанул сплеча.

Полковник уже минуту сидел, бездумно глядя в противоположную стену и едва не улыбаясь, и даже вздрогнул, когда Ариго отложил карту и окликнул его.

— Что вы собираетесь делать ближе к весне?

— Простите, господин генерал?

Только пальцы стиснули книгу.

— Я про вашу тайну.

Рука предсказуемо метнулась прикрыть живот.

— Не понимаю вас.

— Я не спрашиваю, что это за… существо. Я всего лишь хочу знать, как вам помочь.

А вот книгу он теперь всё же выронил, взгляд заметался по сторонам, ища то ли оружие, то ли пути к побегу.

— П-помочь?

— А именно, как тебе законным способом покинуть армию, где спрятаться и как… — Ариго запнулся, — как, собственно говоря, это будет происходить…

Придд разом побледнел и собрался сбежать, пришлось ловить и успокаивать, прижав к себе, хотя подобных телячьих нежностей генерал не любил.

— Излом, кошки б его взяли! — ругался Ариго получасом позже, выслушав рассказ. — Если так дальше пойдёт, что, лошади летать станут, а собаки — яйца нести?

Полковник, устроенный в кресле со всем возможным удобством, оставался строг по-прежнему:

— Вряд ли, потому что, как я понял, подобные… изменения коснулись только меня.

— И что тебе сказал твой… покровитель?

Смущался Придд красиво, нежный румянец очень ему шёл.

— Чтобы я не боялся… и что без помощи я не останусь.

— Интересно, какой помощи, — проворчал Ариго. — Если он тебя думает прилюдно на небеса вознести или ещё чего…

— Я полагаю, герцога Придда стоит отправить в Кэналлоа, — невозмутимо произнесла открывающаяся дверь голосом Райнштайнера. — Там сейчас безопаснее всего.

Море оказывается точно таким же, каким Валентин его представлял, только ещё лучше. Оно не просто шепчет, вблизи оказывается, что оно умеет петь. Море поёт целыми днями, блестит, играет, манит зелёными глубинами, лижет песок и босые ноги Валентина. И можно забыть обо всём, совсем обо всём. И о бессмысленной войне, и о смерти, которой нет. Он уже почти не принадлежит этому миру, в котором стал чудом и который его потомок должен будет изменить; он прислушивается к себе и к радостному морю и ждёт — не раздадутся ли снова едва слышные шаги по песку. И тогда прозрачная волна накроет его с головой. Их обоих.