Потомок

Все его мысли сейчас занимало желание согреться после нескольких часов езды, и потому он ничего вокруг не замечал, даже едва слышный шёпот казался всего лишь шорохом падающего снега. От усталости он даже забыл про свою беду. Лишь бы скорее прилечь, завернуться в два одеяла и заснуть.

Но как бы он ни устал, война уже научила его многому, и он сразу почувствовал, что в комнате не один. Прижавшись к стене, Валентин выхватил кинжал, и в этот момент комната озарилась слепящим светом, а шёпот на секунду оглушил его.

Отнять руку от лица он боялся, хотя и так знал, что увидит. Плеск, звон и журчание в ушах накатывали волнами, сердце колотилось как безумное, но безмолвный приказ он понял — сделал неверный шаг и взглянул-таки в глубь комнаты.

Свет переливался голубоватым и серебристым и шёл непонятно откуда. Унд невозмутимо сидел на узкой постели, не заботясь о её убожестве, и рассматривал своего перепуганного потомка. Под его взглядом Валентин стал неловко высвобождаться из одежды, бросая её на пол; приблизился, не чувствуя холода, но дрожа с головы до пят, прикрывая приподнявшийся член.

Что нужно великому предку? Откликнулся на молитвы или просто решил проверить, прижилось ли? А если ему что-то не понравится? Валентин сжал зубы, чтобы не стучали. Смерть всё равно придёт, так или иначе.

— Смерти нет.

Унд властно притянул его к себе за локти, провёл по животу от груди до лобка и вдруг приник ухом. Едва слышно скрипнула дверь, в коридоре раздался какой-то шорох. Что будет, если их увидят?

— Этот человек слишком много подсматривает.

Валентин закрыл глаза, чтобы не видеть происходящего. Кому из его сослуживцев сейчас не повезло?

— Когда ты боишься, ему тоже страшно. Никого из нас не нужно бояться.

Спросить бы, пользуясь случаем, но все вопросы словно застыли на языке гладкой наледью.

Очнулся он уже на постели, смятённый, опрокинутый, неожиданно податливый, окутанный неизвестно откуда взявшимся теплом, зачарованный зелёными глазами. Что сказать, как обратиться?

Руки невесомо прошлись по телу, прогоняя усталость, вливая силы, подобно тому как вино наполняет кувшин. Мерный плеск волн постепенно уносил сознание прочь, божество запросто сидело на краю продавленной кровати и улыбалось. Забыться бы теперь, забыть обо всём, но человеческий мир стоит за спиной, словно скала, грозящая раздавить крохотный кораблик, и в этом мире нет места Валентину с его потомком.

Тяжесть опустилась сверху неожиданно, вырвала из полудрёмы, и с удивлением он прислушивался к шёпоту, узнавая, что его любят и не тронут, что вода — это память и жизнь, что он не первый такой, что мир должен умереть и возродиться, что не нужно бояться того, кто кажется чудовищем, что всё будет хорошо…

Возбуждаться было стыдно, ещё постыдней — принимать ласки, от которых пересохли губы, торчком встали соски и напрягся повлажневший член. Древний бог смеялся, как мальчишка, возясь со своим избранником, удивлялся его стыду, и Валентин почти расслабился, но тут твёрдое и горячее ткнулось между ягодиц, и стало страшно. Тело ещё помнило совершённое над ним насилие и не хотело большего, Валентин заметался, пытаясь спастись, всхлипнул умоляюще: может, отпустит, пощадит?

— Это никому из вас не пойдёт во вред.

И снова он не понял, было ли это произнесено вслух или раздалось у него в мыслях, но позволил себя перевернуть, подготовить и задёргался, только когда чужая плоть вонзилась в него.

Но невидимые волны нахлынули, захлестнули, скрыли от чужих глаз, унесли страх и боль, и вскоре наслаждение стало общим, собственная покорность показалась сладкой, ведь с божеством можно позволить себе быть слабым, и Валентин застонал, не таясь, зная, что не услышат. Унд двигался в нём осторожно, гладил бока, целовал затылок и шею — странно даже, что бог знает простые человеческие ласки, от которых всё тело вздрагивает, объятое жаром.

Прислушиваясь к этому жару, Валентин наконец-то поверил, что происходящее не сон и не безумие, что его никто не осудит, потому что осудить такое некому. Удовольствие зародилось внутри, обожгло, вскипев, и хлынуло, найдя выход, пролилось под живот. Валентин уткнулся в подушку, поёрзал на мокром и дождался, пока движения предка станут резкими и сильными и внутрь брызнет горячее.

Унд лёг рядом, словно собравшись охранять его сон, лениво и неспешно ерошил его волосы, трогал скулы, шею, прижимал к себе, надолго задерживая руку у него на животе. Валентин уткнулся ему в плечо. Завтра опять будет человеческий мир с его тревогами и хлопотами, а пока тёплое море качало его, как в колыбели.

Поутру Ариго обрадовался дневному свету. Не передать, что он почувствовал, когда на глаза вдруг упала чёрная пелена и он едва сумел на ощупь добраться до своей комнаты. Но главное он увидеть успел. Неизвестно откуда взявшийся гость полковника человеком не был, а если так, то безумные предположения обретали под собой почву: на Изломе бывает всякое…