Фандом: Гарри Поттер. Гарри любил готовить. Сколько себя помнил, он восхищался умением тёти Петуньи создавать из обычных овощей прекрасные салаты, а из невкусно пахнувших кусков мяса — восхитительные на вкус шедевры. Гарри редко доводилось пробовать праздничные блюда, но невероятного запаха было достаточно, чтобы с удовольствием жевать даже сухари или обычные бутерброды с сыром.
Добавить в моё избранное
15 мин, 12 сек 5306
Почитав биографию семьи, из которой пришла мать деда, то есть его прабабушка, Гарри лишился последних иллюзий о случайном сходстве: парцелтанг был слишком редким даром.
Высказываемые студентами теории о причастности Того-Кого-Нельзя-Называть тоже не подымали настроения. Окаменевший Колин Криви, а потом и Джастин Финч-Флетчли не ввергли Гарри в депрессию только потому, что мадам Помфри обещала вылечить их.
Притворяться было непросто, спасало равнодушие Рона и увлечённость Гермионы Локонсом, а с остальными он и не был близок. Ну а когда о его способности говорить со змеями узнала вся школа, что на фоне происшествия с миссис Норрис отвратило от него всех, кроме лучших друзей, терять Гарри уже было нечего.
Разумеется, было обидно слышать шепотки за спиной, но Гарри каждый раз думал, что будет, если правда о его семейных связях станет известна, и подозрения сокурсников переставали иметь значение.
Поттер перестал проявлять инициативу, позволяя принимать решения другим. Захотелось Гермионе сварить оборотное зелье и влезть в гостиную Слизерина — пожалуйста. Предложил Рон вместо уроков поиграть в волшебные шахматы — без проблем…
Всё изменилось в тот момент, когда он нашёл дневник Тома Риддла в туалете Плаксы Миртл. Сначала Гарри, конечно, не понял, что попало ему в руки — простая тетрадка в чёрной обложке, — но после первой же записи стало очевидно, что вещица непростая.
Лишённый возможности обсудить свои проблемы и страхи с живыми людьми, Гарри с радостью воспринял общение с незримым собеседником. Не сразу, постепенно, Гарри открывался, но, несмотря на желание, так и не решился написать всю правду.
А потом дневник пропал, и Гарри снова замкнулся в себе.
Окончание второго курса Гарри старался не вспоминать. Окаменевшая Гермиона стала для него той самой каплей, что переполнила чашу терпения: он просто выбросил из головы все мысли о завещании деда, проступках отца, нежеланном родственнике… и сосредоточился на решение насущных проблем.
Зато потом, снова сидя взаперти в своей комнате в доме Дурслей, Гарри отчаянно хотел вернуться во времени и всё исправить. Ну что ему стоило пойти на поводу у интуиции и спросить Тома Риддла о семье? Ведь можно было и Джинни спасти, и василиска, и самому избежать отягощения семейного проклятия. А то, что уничтожение дневника — части Волдеморта, — усилило проклятие, он не сомневался. Ещё до подслушанного разговора между директором и мадам Помфри, он почувствовал, как грудь словно стянуло ремнями. Сначала он даже не испугался — удивился, но быстро понял, что с магией не всё в порядке. Заклинания выходили слабее и… неувереннее, что ли, словно магия не хотела подчиняться Гарри. Дамблдор с мягкой улыбкой пояснил, что дело в яде василиска, но Гарри-то чувствовал, что дело в ином.
Невидяще смотря перед собой, он вспоминал каждый свой шаг за прошлый год, и ему категорически не нравилось собственное поведение. Почему он не пытался связаться с кем-нибудь, кто может знать о судьбе Флимонта? Почему не разобрался, какими именно исследованиями занималась Сахарисса Тагвуд? Почему удовлетворился минимальными сведениями и с мечом наголо понёсся совершать глупости?
Ответов не было.
Единственной радостью тем летом стало бесконтрольное пребывание на кухне: тётя Петунья больше не следила за каждым его действием, позволяя Творить.
Приезд тётушки Мардж и последующие события испоганили остаток лета, но Гарри начал привыкать, что к его дню рождения вечно случаются какие-то неприятности. Третий курс прошёл, в целом, спокойно, лишь в конце года пришлось поволноваться насчёт Сириуса Блэка…
Расспросить крёстного ужасно хотелось, но первая же попытка обернулась рассказом о какой-то ерунде, а потом Сириус был вынужден бежать. Спрашивать же столь важные вещи в письмах Гарри казалось глупостью, нужна была личная встреча.
До начала учёбы поговорить так и не удалось…
… А потом его имя подкинули в Кубок Огня, и снова стало не до личных проблем.
— Гарри, ты должен написать Сириусу!
Подняв глаза от учебника, Поттер недоумевающе посмотрел на Гермиону.
— Зачем?
— Рон сказал, у тебя снова были кошмары!
Бросив на Уизли раздражённый взгляд, под которым тот словно съёжился, Гарри обернулся к Гермионе.
— Это был просто кошмар.
— Я не верю тебе, Гарри! Ты просто пытаешься меня успокоить! Немедленно напиши Сириусу!
Злость поднималась медленно. Сначала это была обида на неверие Рона и сомнения Гермионы в его непричастности к чемпионству. Чуть позже это было недовольство лёгкостью, с которой друзья сделали вид, будто ничего особенного в их отдалении нет. Позже он почувствовал раздражение на то, что Гермиона ведёт себя с ним, как с неразумным ребёнком, а Рон вместо поддержки лишь поддакивает ей. Но с недавних пор Гарри испытывал именно злость, и с каждым днём всё сложнее было сдерживаться и не показывать истинного отношения к этой «заботе».
Высказываемые студентами теории о причастности Того-Кого-Нельзя-Называть тоже не подымали настроения. Окаменевший Колин Криви, а потом и Джастин Финч-Флетчли не ввергли Гарри в депрессию только потому, что мадам Помфри обещала вылечить их.
Притворяться было непросто, спасало равнодушие Рона и увлечённость Гермионы Локонсом, а с остальными он и не был близок. Ну а когда о его способности говорить со змеями узнала вся школа, что на фоне происшествия с миссис Норрис отвратило от него всех, кроме лучших друзей, терять Гарри уже было нечего.
Разумеется, было обидно слышать шепотки за спиной, но Гарри каждый раз думал, что будет, если правда о его семейных связях станет известна, и подозрения сокурсников переставали иметь значение.
Поттер перестал проявлять инициативу, позволяя принимать решения другим. Захотелось Гермионе сварить оборотное зелье и влезть в гостиную Слизерина — пожалуйста. Предложил Рон вместо уроков поиграть в волшебные шахматы — без проблем…
Всё изменилось в тот момент, когда он нашёл дневник Тома Риддла в туалете Плаксы Миртл. Сначала Гарри, конечно, не понял, что попало ему в руки — простая тетрадка в чёрной обложке, — но после первой же записи стало очевидно, что вещица непростая.
Лишённый возможности обсудить свои проблемы и страхи с живыми людьми, Гарри с радостью воспринял общение с незримым собеседником. Не сразу, постепенно, Гарри открывался, но, несмотря на желание, так и не решился написать всю правду.
А потом дневник пропал, и Гарри снова замкнулся в себе.
Окончание второго курса Гарри старался не вспоминать. Окаменевшая Гермиона стала для него той самой каплей, что переполнила чашу терпения: он просто выбросил из головы все мысли о завещании деда, проступках отца, нежеланном родственнике… и сосредоточился на решение насущных проблем.
Зато потом, снова сидя взаперти в своей комнате в доме Дурслей, Гарри отчаянно хотел вернуться во времени и всё исправить. Ну что ему стоило пойти на поводу у интуиции и спросить Тома Риддла о семье? Ведь можно было и Джинни спасти, и василиска, и самому избежать отягощения семейного проклятия. А то, что уничтожение дневника — части Волдеморта, — усилило проклятие, он не сомневался. Ещё до подслушанного разговора между директором и мадам Помфри, он почувствовал, как грудь словно стянуло ремнями. Сначала он даже не испугался — удивился, но быстро понял, что с магией не всё в порядке. Заклинания выходили слабее и… неувереннее, что ли, словно магия не хотела подчиняться Гарри. Дамблдор с мягкой улыбкой пояснил, что дело в яде василиска, но Гарри-то чувствовал, что дело в ином.
Невидяще смотря перед собой, он вспоминал каждый свой шаг за прошлый год, и ему категорически не нравилось собственное поведение. Почему он не пытался связаться с кем-нибудь, кто может знать о судьбе Флимонта? Почему не разобрался, какими именно исследованиями занималась Сахарисса Тагвуд? Почему удовлетворился минимальными сведениями и с мечом наголо понёсся совершать глупости?
Ответов не было.
Единственной радостью тем летом стало бесконтрольное пребывание на кухне: тётя Петунья больше не следила за каждым его действием, позволяя Творить.
Приезд тётушки Мардж и последующие события испоганили остаток лета, но Гарри начал привыкать, что к его дню рождения вечно случаются какие-то неприятности. Третий курс прошёл, в целом, спокойно, лишь в конце года пришлось поволноваться насчёт Сириуса Блэка…
Расспросить крёстного ужасно хотелось, но первая же попытка обернулась рассказом о какой-то ерунде, а потом Сириус был вынужден бежать. Спрашивать же столь важные вещи в письмах Гарри казалось глупостью, нужна была личная встреча.
До начала учёбы поговорить так и не удалось…
… А потом его имя подкинули в Кубок Огня, и снова стало не до личных проблем.
— Гарри, ты должен написать Сириусу!
Подняв глаза от учебника, Поттер недоумевающе посмотрел на Гермиону.
— Зачем?
— Рон сказал, у тебя снова были кошмары!
Бросив на Уизли раздражённый взгляд, под которым тот словно съёжился, Гарри обернулся к Гермионе.
— Это был просто кошмар.
— Я не верю тебе, Гарри! Ты просто пытаешься меня успокоить! Немедленно напиши Сириусу!
Злость поднималась медленно. Сначала это была обида на неверие Рона и сомнения Гермионы в его непричастности к чемпионству. Чуть позже это было недовольство лёгкостью, с которой друзья сделали вид, будто ничего особенного в их отдалении нет. Позже он почувствовал раздражение на то, что Гермиона ведёт себя с ним, как с неразумным ребёнком, а Рон вместо поддержки лишь поддакивает ей. Но с недавних пор Гарри испытывал именно злость, и с каждым днём всё сложнее было сдерживаться и не показывать истинного отношения к этой «заботе».
Страница 3 из 5
