Лекции по Защите от Темных Искусств

— И куда вы идете, что делаете? — спрашивает Таня.

— В железную клетку в моей спальне, — говорю я, показывая на фотографию. — Сегодня я отправлюсь домой, разденусь, зайду в клетку. Мне нет необходимости запираться, потому что зелье позволяет мне сохранять рассудок. Я использую клетку потому, что, как и многие оборотни, соблюдаю повышенные меры безопасности. Если зелье вдруг не сработает — такого никогда не случалось, но — если, и я полностью потеряюсь как личность в теле волка, — я буду находиться в клетке и никому не смогу причинить вред. Мой друг запирает меня, я превращаюсь, рычу, я брожу по клетке, а потом превращаюсь обратно, и он выпускает меня. Если у вас больше нет вопросов, я закончу на этом. Оборотни — такие же люди, но зараженные ликантропией. Да, мы носители потенциально опасной инфекции, но это то, с чем справляется Ликантропное зелье. Инфицировать мы можем только преднамеренно, совершив преступление. Зачем мне или кому-то еще выходить в полнолуние, чтобы кого-то кусать? Возможно, это вопрос для следующего лектора. Она висит на потолочной балке в глубине комнаты, она намного опаснее, чем я, и никто из вас даже не заметил ее.

Все в панике оборачиваются.

2. Vampirism — Вампиризм

В пустой аудитории, за последним рядом столов, я оккупирую потолочные балки. Я — колония, я состою из сотни мелких созданий. Я устраиваюсь в самой темной выемке, оборачиваюсь крыльями. Класс понемногу заполняется студентами, а в два часа появляется Лаванда — в модной маггловской одежде, как всегда безупречно накрашенная.

Прежде чем начать, она оглядывает аудиторию. Я совершенно уверена, что Лаванда замечает меня — даже скрывшуюся в тени. Она аврор и оборотень, она всегда на одной волне с тем, что ее окружает, она обучена наблюдать. Это умение даже мне мешает лучше ее узнать.

Лаванда любит драматизировать. Временами мне кажется, что все, что я знаю о ней, это ее игра. Заканчивая лекцию, она кратко замечает, что видела меня, и в классе нарастает беспокойство. Я не разочаровываю: разжимаю лапки, отпускаю перекладину и падаю, неистово трепеща крохотными крылышками, пролетаю прямо над головами студентов. И, конечно, в классе паника и даже слышны крики.

Так эффектно я появляюсь, закручиваясь вокруг абсолютно невозмутимой Лаванды. И пока студенты смотрят на меня во все глаза, вся колония превращается в облако, а из облака из летучих мышей уже совсем просто обратиться мной.

— Я оставляю вас на милость моей подруги Камелии Тепес, аврора и вампира! — зловеще обещает Лаванда, затем левитирует стул, на который повесила куртку, к стене, усаживается и наблюдает за мной.

Я думала одеться как маггла, но быстро отказалась от этой идеи. И теперь я стою перед взволнованными студентами в длинной черной мантии, белой блузке, сером галстуке и строгой черной юбке. Моя аврорская форма — мой щит.

Мой внешний вид говорит, что я — аврор. Обычно это все, что люди замечают, и этого достаточно для их спокойствия. Из-за того, как я появилась, студенты знают, кто я — некоторые боятся чудовищ, а мое представление лишь усилило этот страх. Я надеюсь, что униформа успокоит их, но кое-то увидит во мне только монстра.

Я напоминаю себе, что я — чудовище, и студенты должны быть осторожны со мной и с моей сущностью. Я оглядываюсь и понимаю, что слишком многие восприняли мое зрелищное появление как увлекательное представление. Может быть, униформа аврора оказалась ошибкой. Видят ли они нечто большее, чем ручного вампира Аврората? Напряжение нужно усилить.

— Так много сердец так быстро бьются, — начинаю я. — И так много сладкой горячей крови. Я ведь даже слышу, как она течет по вашим венам.

Я касаюсь языком губ. Кое-кто похныкивает, и я смотрю на них, улыбаюсь, обнажая удлиненные клыки. Наступает молчание, некоторые хватаются за палочки. Но я своего добилась, и теперь уже с человеческим лицом перехожу к сути дела.

— Как вам сказала Лаванда, мое имя Камелия Тепес. Я родилась в тысяча семьсот шестьдесят шестом году в Великом Княжестве Трансильвания, и когда я умерла, в тысяча семьсот восемьдесят седьмом, я считала, что трансильванский вампир, убивший меня, был очень, очень стар.

Проносятся шепотки — все ждут, что я назову то самое имя.

— Жаль вас разочаровывать, — говорю я. — Его звали не Влад, а Павел, и он не был графом — всего лишь солдатом. И никто, кроме меня, о нем больше не помнит. Он даже не был стар — его обратили в конце семнадцатого века и уничтожили в тысяча восемьсот двенадцатом при Бородино. Он присоединился к армии Наполеона в расчете на кровь, но русская кампания его прикончила. Павел убил меня за три месяца до моего двадцать первого дня рождения, и меня похоронили в деревне, в предгорьях Карпат. Я была жива чуть больше двадцати лет и мертва более двухсот двадцати, и поэтому я почти не помню, что значит — быть живой. Я покинула родину в тысяча восемьсот сорок восьмом, в год революции.