Фандом: Гарри Поттер. Все было хорошо. Его жизнь только стала налаживаться: он победил Волдеморта, выполнил свое предназначение, и теперь можно вздохнуть спокойно. Любимая девушка согласилась стать его женой, он начал привыкать к тому, что можно просто жить, а не выживать. Но вот все начинается сначала, и на этот раз он бессилен перед судьбой.
Добавить в моё избранное
87 мин, 42 сек 12157
Но думаю, когда-нибудь ты узнаешь всю правду и поймешь меня.
Тайком от Тедди со злостью утираю внезапно появившиеся слезы. Хотя ты все равно не поймешь… Смотришь на меня своими доверчивыми карими глазенками и улыбаешься, и ведь невозможно не улыбнуться в ответ тебе, поросенок! Хотел бы я увидеть, как ты будешь расти, и помогать тебе, но…
Но я обещаю тебе, ты узнаешь, как любил тебя твой крестный.
В комнату заходит Андромеда, отвлекая меня тем самым от грустных мыслей. Если она и замечает на моих щеках дорожки слез, то тактично об этом умалчивает, за что я ей благодарен. Она, наверное, думает, что я вспоминаю Люпина…
Мне не нужно плакать о нем, так как скоро мы встретимся.
Передавая Тедди на руки Андромеде и глядя на него, наверное, в последний раз, когда та уносит внука в его комнату, я клянусь себе, что он никогда не почувствует себя одиноким. Полмесяца почти прошло с визита к крестнику, и дела мои ухудшились. Как я и ожидал, больше я прийти не смог, так как на следующий день после этого снова началась эта тупая ноющая боль. Впрочем, я сказал Андромеде, что не смогу прийти пока, так как буду поступать в Аврорат. Ну да… Я теперь и минуты ровно постоять не могу, какие мне тут посещения…
Неделю мог еще продержаться, ходил в гости к Уизли. Они как всегда были мне рады, а мне стоило огромных усилий ничем не показать своей боли. Теперь же снова торчу дома, ссылаясь на то, что заболел. На аргументы Гермионы о том, что нужно только выпить одно зелье и все пройдет, не могу придумать подходящего ответа.
Да и не хочу, по правде говоря. Надоело им врать, но и сказать правду все время что-то мешает.
Иду, пошатываясь, на кухню, чтобы налить себе чая, но останавливаюсь, когда слышу стук в дверь. Смотрю на часы: почти одиннадцать вечера. Кого это принесло на ночь глядя? Бурча себе под нос, иду открывать дверь.
На пороге стоят Рон с Гермионой. Удивленный их поздним приходом, я молча смотрю на них, а они — на меня. Наконец, мне удается выйти из ступора, и я говорю:
― Привет. Заходите.
Они проходят за порог, и я, закрыв дверь, поворачиваюсь к друзьям: те так же продолжают молчать. Спустя полминуты тишины я теряю терпение:
― Вы что, помолчать ко мне пришли? Скажите хоть, в чем дело!
Рон открывает рот и снова его закрывает. Я выжидающе гляжу на него, сложив руки на груди и пытаясь подавить откуда-то взявшуюся тошноту.
― Дамблдор нам все рассказал, ― хрипло, чуть дрожащим голосом произносит Рон, и я вздрагиваю. ― Он сказал нам, что ты не хотел, чтобы кто-нибудь знал, но решил, что так… что…
В воцарившейся мертвой тишине после этих слов раздается тихий всхлип, и в следующую секунду я не вижу ничего, кроме пышных волос Гермионы, которая, разрыдавшись, бросилась мне на шею.
― П-почему ты ничего не сказал нам? Зачем скрывал все от нас? ― слова Гермионы из-за плача кажутся невнятными. ― Снова решил б-быть героем? А мы… мы… Мы все пытались понять, что с тобой проходит, но ты ничего не говорил, и мы… мы решили, что это только все из-за того, что произ-зошло…
Я тихонько поглаживаю по спине плачущую подругу, позволяя ей выговориться.
― Я бы ник-когда не подумала, что так мо-может случиться… Мне и в голову не могло прийти, что ты… что ты… болен, ― Гермиона рыдает еще громче, но продолжает судорожно бормотать: ― Прости нас, прости, Гарри! П-прости, пожалуйста, мы так виноваты, мы такие плохие друзья… Ты тут… умираешь, а нас даже нет рядом с тобой… Прости, прости, прости!
Под конец слова Гермионы превращаются в какой-то вой, и я крепче ее обнимаю, проводя рукой по волосам.
― Ну не реви, глупая, не реви… ― Из-за плеча Гермионы я смотрю на Рона, глаза которого в тусклом свете странно блестят. Я сжимаю зубы. ― Ну, ты чего? Не плачь, Гермиона, все будет хорошо…
Зря я это сказал. Подруга начинает рыдать еще сильнее. Минут пять приходится потратить на то, чтобы более-менее ее успокоить. Кивнув головой Рону и поддерживая Гермиону за плечи, я иду с ними на кухню. Пока греется чай, я рассказываю вкратце друзьям, что произошло, опуская самые жуткие подробности того, что случилось в течение этих месяцев.
― Почему ты нам ничего не сказал? ― шепотом спрашивает Гермиона, грея руки о горячую кружку. ― Гарри, ты не должен был быть один в это время!
Я отворачиваюсь к окну, так как не могу сейчас смотреть на лица друзей, и тихо отвечаю:
― А вы бы так сделали? Вы бы смогли сказать такое, понимая, как будет больно близким вам людям? Да, мне было тяжело справляться в одиночку, это правда, но я же смог, как видите. Извините, что иногда срывался на вас, что вел себя порой как скотина, но… ― я на секунду замолкаю, собираясь с мыслями. Позади меня раздается судорожный вздох Рона и всхлип Гермионы. ― Я просто не смог вам сказать, не смог. Я не хотел волновать вас, я же видел, как вам тоже тяжело после войны…
Тайком от Тедди со злостью утираю внезапно появившиеся слезы. Хотя ты все равно не поймешь… Смотришь на меня своими доверчивыми карими глазенками и улыбаешься, и ведь невозможно не улыбнуться в ответ тебе, поросенок! Хотел бы я увидеть, как ты будешь расти, и помогать тебе, но…
Но я обещаю тебе, ты узнаешь, как любил тебя твой крестный.
В комнату заходит Андромеда, отвлекая меня тем самым от грустных мыслей. Если она и замечает на моих щеках дорожки слез, то тактично об этом умалчивает, за что я ей благодарен. Она, наверное, думает, что я вспоминаю Люпина…
Мне не нужно плакать о нем, так как скоро мы встретимся.
Передавая Тедди на руки Андромеде и глядя на него, наверное, в последний раз, когда та уносит внука в его комнату, я клянусь себе, что он никогда не почувствует себя одиноким. Полмесяца почти прошло с визита к крестнику, и дела мои ухудшились. Как я и ожидал, больше я прийти не смог, так как на следующий день после этого снова началась эта тупая ноющая боль. Впрочем, я сказал Андромеде, что не смогу прийти пока, так как буду поступать в Аврорат. Ну да… Я теперь и минуты ровно постоять не могу, какие мне тут посещения…
Неделю мог еще продержаться, ходил в гости к Уизли. Они как всегда были мне рады, а мне стоило огромных усилий ничем не показать своей боли. Теперь же снова торчу дома, ссылаясь на то, что заболел. На аргументы Гермионы о том, что нужно только выпить одно зелье и все пройдет, не могу придумать подходящего ответа.
Да и не хочу, по правде говоря. Надоело им врать, но и сказать правду все время что-то мешает.
Иду, пошатываясь, на кухню, чтобы налить себе чая, но останавливаюсь, когда слышу стук в дверь. Смотрю на часы: почти одиннадцать вечера. Кого это принесло на ночь глядя? Бурча себе под нос, иду открывать дверь.
На пороге стоят Рон с Гермионой. Удивленный их поздним приходом, я молча смотрю на них, а они — на меня. Наконец, мне удается выйти из ступора, и я говорю:
― Привет. Заходите.
Они проходят за порог, и я, закрыв дверь, поворачиваюсь к друзьям: те так же продолжают молчать. Спустя полминуты тишины я теряю терпение:
― Вы что, помолчать ко мне пришли? Скажите хоть, в чем дело!
Рон открывает рот и снова его закрывает. Я выжидающе гляжу на него, сложив руки на груди и пытаясь подавить откуда-то взявшуюся тошноту.
― Дамблдор нам все рассказал, ― хрипло, чуть дрожащим голосом произносит Рон, и я вздрагиваю. ― Он сказал нам, что ты не хотел, чтобы кто-нибудь знал, но решил, что так… что…
В воцарившейся мертвой тишине после этих слов раздается тихий всхлип, и в следующую секунду я не вижу ничего, кроме пышных волос Гермионы, которая, разрыдавшись, бросилась мне на шею.
― П-почему ты ничего не сказал нам? Зачем скрывал все от нас? ― слова Гермионы из-за плача кажутся невнятными. ― Снова решил б-быть героем? А мы… мы… Мы все пытались понять, что с тобой проходит, но ты ничего не говорил, и мы… мы решили, что это только все из-за того, что произ-зошло…
Я тихонько поглаживаю по спине плачущую подругу, позволяя ей выговориться.
― Я бы ник-когда не подумала, что так мо-может случиться… Мне и в голову не могло прийти, что ты… что ты… болен, ― Гермиона рыдает еще громче, но продолжает судорожно бормотать: ― Прости нас, прости, Гарри! П-прости, пожалуйста, мы так виноваты, мы такие плохие друзья… Ты тут… умираешь, а нас даже нет рядом с тобой… Прости, прости, прости!
Под конец слова Гермионы превращаются в какой-то вой, и я крепче ее обнимаю, проводя рукой по волосам.
― Ну не реви, глупая, не реви… ― Из-за плеча Гермионы я смотрю на Рона, глаза которого в тусклом свете странно блестят. Я сжимаю зубы. ― Ну, ты чего? Не плачь, Гермиона, все будет хорошо…
Зря я это сказал. Подруга начинает рыдать еще сильнее. Минут пять приходится потратить на то, чтобы более-менее ее успокоить. Кивнув головой Рону и поддерживая Гермиону за плечи, я иду с ними на кухню. Пока греется чай, я рассказываю вкратце друзьям, что произошло, опуская самые жуткие подробности того, что случилось в течение этих месяцев.
― Почему ты нам ничего не сказал? ― шепотом спрашивает Гермиона, грея руки о горячую кружку. ― Гарри, ты не должен был быть один в это время!
Я отворачиваюсь к окну, так как не могу сейчас смотреть на лица друзей, и тихо отвечаю:
― А вы бы так сделали? Вы бы смогли сказать такое, понимая, как будет больно близким вам людям? Да, мне было тяжело справляться в одиночку, это правда, но я же смог, как видите. Извините, что иногда срывался на вас, что вел себя порой как скотина, но… ― я на секунду замолкаю, собираясь с мыслями. Позади меня раздается судорожный вздох Рона и всхлип Гермионы. ― Я просто не смог вам сказать, не смог. Я не хотел волновать вас, я же видел, как вам тоже тяжело после войны…
Страница 20 из 23
