Фандом: Гарри Поттер. Все было хорошо. Его жизнь только стала налаживаться: он победил Волдеморта, выполнил свое предназначение, и теперь можно вздохнуть спокойно. Любимая девушка согласилась стать его женой, он начал привыкать к тому, что можно просто жить, а не выживать. Но вот все начинается сначала, и на этот раз он бессилен перед судьбой.
Добавить в моё избранное
87 мин, 42 сек 12158
Я поворачиваюсь к друзьям. Гермиона тайком утирает слезы, а лица Рона я не вижу.
― Вот ты, Гермиона, ты занималась возвращением памяти своим родителям, а я понимаю, что это не пятиминутное дело. Мне так жаль, что я не помогал тебе, что не был рядом, когда тебе это было нужно. ― Гермиона открывает рот, собираясь что-то сказать, но я прерываю ее. ― Хорошо, хоть Рон был… У тебя, Рон, погиб брат, разве ты бы захотел, чтобы к этому еще добавились и мои проблемы?
― Ну ты и дурак, Гарри! ― вдруг как заорет Рон, со злостью проводя тыльной стороной ладони по лицу. Он вскакивает со стула и в два шага оказывается рядом со мной. У него сейчас такое страшное выражение лица, и мне кажется, что он сейчас мне врежет. Если честно, мне даже этого хочется. ― Как ты мог так думать?
Рон делает еще шаг и крепко обхватывает меня своими длинными ручищами.
― Ну ты и дурак, друг, какой же ты дурак, конченый дурак… ― как мантру повторяет он. Я горько улыбаюсь и в ответ обнимаю Рона.
В эту же секунду с души как будто падает огромный булыжник. Все-таки спасибо Дамблдору, он сделал за меня то, чего я не смог.
Когда сопливые моменты, выяснения отношений и разговоры подходят к концу, уже далеко за полночь. Я чувствую, как снова начинает нарастать головная боль, и пытаюсь скрыть это от друзей. Пусть они теперь и в курсе всего, все равно знать и быть свидетелем — разные вещи. Не хочется их сегодня расстраивать еще больше.
― Спасибо, что пришли, ― я улыбаюсь, совершенно неосознанно потирая виски. И только когда замечаю полный тревоги взгляд друзей, прекращаю. ― Уже поздно, вы, наверное, хотите по домам… Нет, правда, спасибо. Надеюсь, теперь вы будете приходить почаще. ― По правде говоря, не хотел произносить последнюю фразу, но больше сдерживаться не получается.
Гермиона и Рон медленно поднимаются со стульев.
― Не говори чушь, Гарри, ― серьезно говорит Рон. ― За что ты нас благодаришь, тебе наоборот нужно… ― он спотыкается на словах и замолкает.
Гермиона, на лице которой все еще видны мокрые дорожки от слез, кивает.
― Гарри, конечно, мы будем приходить теперь каждый день.
Я немного грустно улыбаюсь и провожаю их до двери. Когда они уже оделись, Гермиона вдруг резко поворачивается и обнимает меня.
― Ты не сдавайся, слышишь? Не смей сдаваться, ― шепчет она мне на ухо. ― Мы еще поборемся, понял? Да, именно мы, Гарри, ты теперь не один. Я перерою все библиотеки мира, если понадобится, но мы спасем тебя. Ты не умрешь. Мы с Роном тебе не позволим.
Проговорив это, Гермиона отпускает меня и резко выходит за дверь. Рон выходит следом, напоследок хлопнув меня по плечу.
И теперь, впервые за это мучительно долгое время, я, окруженный этими мрачными стенами и давящей на перепонки тишиной, понимаю, что остаюсь не один.
Перед глазами туман, в ушах что-то гудит, а язык кажется ватным. Такое ощущение, что я нигде и зовут меня «ничто». Я даже не слышу, что мне кричат Гермиона и Рон, я нахожусь в абсолютном вакууме. Для меня существует только эта агония, и, наверное, я кричу.
Проходит вечность, и только тогда все заканчивается. Взрыв боли превращается в маленький тусклый пульсирующий шарик, к которому я давно уже привык. Дышать становится легче, и я наконец-то могу открыть глаза.
Перед собой я вижу испуганное лицо Гермионы, по которому текут слезы, где-то рядом слышу торопливые шаги — похоже, Рон наматывает круги по гостиной. Они уже не в первый раз являются свидетелями моей боли, но привыкнуть к этому никак не могут. Хотя разве к такому можно привыкнуть? Первый раз — при них, в смысле — произошел через день после дня рождения Рона, на который я все-таки пришел. Не буду рассказывать, как я выдержал, но не прийти не мог, хотя Рон принял бы любое мое решение. Тогда мне удалось ничем не показать своего состояния, и я пытался не обращать внимания на полные беспокойства взгляды, которые бросали на меня Рон и Гермиона.
Я хотел уже на них цыкнуть, а то мало ли, остальные бы заметили, но все обошлось. Я не хотел, чтобы другие знали, и попросил друзей, чтобы и они молчали. Они уговаривали меня рассказать все родителям Рона, но я оставался непреклонен. Зачем мне это надо было? Снова смотреть на слезы, слушать причитания, сожаления? Мне и так тошно без этого, спасибо. Все равно никто ничего не в силах изменить. Особенно я просил Рона не сообщать ни о чем Джинни. Потом она поймет, я оставлю ей свое послание.
В общем, как раз в тот день после праздника друзья пришли ко мне, они теперь каждый день меня навещают, несмотря на то, что у них полно своих дел, плюс они умудряются еще искать способ меня спасти. К началу марта боли стали сильнее, и я привык их не пугаться, но не думал, что очередная волна накроет меня именно тогда, когда Рон и Гермиона будут у меня дома.
― Вот ты, Гермиона, ты занималась возвращением памяти своим родителям, а я понимаю, что это не пятиминутное дело. Мне так жаль, что я не помогал тебе, что не был рядом, когда тебе это было нужно. ― Гермиона открывает рот, собираясь что-то сказать, но я прерываю ее. ― Хорошо, хоть Рон был… У тебя, Рон, погиб брат, разве ты бы захотел, чтобы к этому еще добавились и мои проблемы?
― Ну ты и дурак, Гарри! ― вдруг как заорет Рон, со злостью проводя тыльной стороной ладони по лицу. Он вскакивает со стула и в два шага оказывается рядом со мной. У него сейчас такое страшное выражение лица, и мне кажется, что он сейчас мне врежет. Если честно, мне даже этого хочется. ― Как ты мог так думать?
Рон делает еще шаг и крепко обхватывает меня своими длинными ручищами.
― Ну ты и дурак, друг, какой же ты дурак, конченый дурак… ― как мантру повторяет он. Я горько улыбаюсь и в ответ обнимаю Рона.
В эту же секунду с души как будто падает огромный булыжник. Все-таки спасибо Дамблдору, он сделал за меня то, чего я не смог.
Когда сопливые моменты, выяснения отношений и разговоры подходят к концу, уже далеко за полночь. Я чувствую, как снова начинает нарастать головная боль, и пытаюсь скрыть это от друзей. Пусть они теперь и в курсе всего, все равно знать и быть свидетелем — разные вещи. Не хочется их сегодня расстраивать еще больше.
― Спасибо, что пришли, ― я улыбаюсь, совершенно неосознанно потирая виски. И только когда замечаю полный тревоги взгляд друзей, прекращаю. ― Уже поздно, вы, наверное, хотите по домам… Нет, правда, спасибо. Надеюсь, теперь вы будете приходить почаще. ― По правде говоря, не хотел произносить последнюю фразу, но больше сдерживаться не получается.
Гермиона и Рон медленно поднимаются со стульев.
― Не говори чушь, Гарри, ― серьезно говорит Рон. ― За что ты нас благодаришь, тебе наоборот нужно… ― он спотыкается на словах и замолкает.
Гермиона, на лице которой все еще видны мокрые дорожки от слез, кивает.
― Гарри, конечно, мы будем приходить теперь каждый день.
Я немного грустно улыбаюсь и провожаю их до двери. Когда они уже оделись, Гермиона вдруг резко поворачивается и обнимает меня.
― Ты не сдавайся, слышишь? Не смей сдаваться, ― шепчет она мне на ухо. ― Мы еще поборемся, понял? Да, именно мы, Гарри, ты теперь не один. Я перерою все библиотеки мира, если понадобится, но мы спасем тебя. Ты не умрешь. Мы с Роном тебе не позволим.
Проговорив это, Гермиона отпускает меня и резко выходит за дверь. Рон выходит следом, напоследок хлопнув меня по плечу.
И теперь, впервые за это мучительно долгое время, я, окруженный этими мрачными стенами и давящей на перепонки тишиной, понимаю, что остаюсь не один.
Принятие
«Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было». Г. Г.МаркесПеред глазами туман, в ушах что-то гудит, а язык кажется ватным. Такое ощущение, что я нигде и зовут меня «ничто». Я даже не слышу, что мне кричат Гермиона и Рон, я нахожусь в абсолютном вакууме. Для меня существует только эта агония, и, наверное, я кричу.
Проходит вечность, и только тогда все заканчивается. Взрыв боли превращается в маленький тусклый пульсирующий шарик, к которому я давно уже привык. Дышать становится легче, и я наконец-то могу открыть глаза.
Перед собой я вижу испуганное лицо Гермионы, по которому текут слезы, где-то рядом слышу торопливые шаги — похоже, Рон наматывает круги по гостиной. Они уже не в первый раз являются свидетелями моей боли, но привыкнуть к этому никак не могут. Хотя разве к такому можно привыкнуть? Первый раз — при них, в смысле — произошел через день после дня рождения Рона, на который я все-таки пришел. Не буду рассказывать, как я выдержал, но не прийти не мог, хотя Рон принял бы любое мое решение. Тогда мне удалось ничем не показать своего состояния, и я пытался не обращать внимания на полные беспокойства взгляды, которые бросали на меня Рон и Гермиона.
Я хотел уже на них цыкнуть, а то мало ли, остальные бы заметили, но все обошлось. Я не хотел, чтобы другие знали, и попросил друзей, чтобы и они молчали. Они уговаривали меня рассказать все родителям Рона, но я оставался непреклонен. Зачем мне это надо было? Снова смотреть на слезы, слушать причитания, сожаления? Мне и так тошно без этого, спасибо. Все равно никто ничего не в силах изменить. Особенно я просил Рона не сообщать ни о чем Джинни. Потом она поймет, я оставлю ей свое послание.
В общем, как раз в тот день после праздника друзья пришли ко мне, они теперь каждый день меня навещают, несмотря на то, что у них полно своих дел, плюс они умудряются еще искать способ меня спасти. К началу марта боли стали сильнее, и я привык их не пугаться, но не думал, что очередная волна накроет меня именно тогда, когда Рон и Гермиона будут у меня дома.
Страница 21 из 23
