Фандом: Гарри Поттер. Все было хорошо. Его жизнь только стала налаживаться: он победил Волдеморта, выполнил свое предназначение, и теперь можно вздохнуть спокойно. Любимая девушка согласилась стать его женой, он начал привыкать к тому, что можно просто жить, а не выживать. Но вот все начинается сначала, и на этот раз он бессилен перед судьбой.
Добавить в моё избранное
87 мин, 42 сек 12137
Нет, я не стал беспробудным пьяницей, но когда накатывают уж очень сильные приступы глухого отчаянния, огневиски — лучшее лекарство. Хотя я уже давно перестал разбирать, что пью — огневиски или просто магловский коньяк — они одинаково удерживают меня от безумства. Или приближают к нему, неважно.
Один раз чуть не попался, когда Рон и Гермиона без предупреждения появились у меня в доме. К счастью, бутылки я никогда не раскидывал, где попало, а похмелье сумел замаскировать под простуду. До сих пор самому смешно. Рон быстро поверил, а Гермиона долго и подозрительно пилила меня взглядом, что я чуть не сознался. В пьянстве, конечно же.
Кто мог подумать, что Гарри Поттер, Национальный Герой, запрется у себя в доме от всего общества и будет топить горе в алкоголе. Так же, как никто не мог и подумать о том, что у Гарри Поттера внезапно обнаружится опухоль головного мозга.
Порой бывают моменты, когда хочется выйти на улицу и проорать на весь мир о том, что я болен, что не хочу умирать, сделайте же хоть что-нибудь, спасите меня так же, как и я вас спасал. Но я притупляю их очередным глотком, так как знаю, что еще не время. Знаю, что скоро сорвусь, как срывались до меня те, кто, так же как и я, шли к неизбежной, неотвратимой смерти. Это только вопрос времени.
Не верится, что прошло уже две недели с отъезда Джинни. Все дни превратились в серые будни, даже тогда, когда приходят друзья, или когда меня все-таки умудряется вытащить из дома миссис Уизли к себе на ужин. Я только недавно осознал, что не могу вспомнить того, что было вчера. Жизнь превратилась в существование, однообразное до боли.
Пожалуй, единственное, что я помню довольно точно и ярко — это как я провожал Джинни на Хогвартс-Экспресс. Она, моя родная и единственная, видела, что со мной что-то не так, но уже к тому времени прекратила свои попытки выяснить у меня, что случилось. Но каждый раз, в каждую нашу встречу я видел тревогу в ее глазах, но сказать все равно не мог…
Они все, наверное, думали, что я стал таким замкнутым от того, что не могу смириться со всеми потерями. Люпин, Тонкс, Фред… Я и не смирился до сих пор, но теперь я думаю о них не как о тех, кто ушел, а о тех, к кому я приду. И это заглушило ту боль, что съедала меня те три месяца, ровно до того четвертого августа, когда равнодушие завладело мной окончательно и бесповоротно. Я — ходячий мертвец, и этим все сказано.
Я почувствовал странное облегчение, когда двери вагона отрезали меня от Джинни. Сил притворяться уже не было, а Джинни, заметив, что я все больше пытаюсь отдалиться ото всех, усилила напор, появляясь на площади Гриммо почти каждый день или же вытаскивая к себе домой. Она, не спрашивая у меня, взяла на себя уборку дома и готовку, как будто уже была моей женой. Я видел, что она всеми силами удерживается от вопросов, гложущих ее, но она чуть умерила пыл после того, как нашла меня сжавшимся в комок в углу, с бутылкой в руках. Хотя, наоборот, после этого беспокойство постоянно мелькало в ее взгляде, но она молчала. Страдала, но молчала. Как я. Я ей безумно был за это благодарен, хотя сам видел, какую боль причиняю ей своими тайнами.
Ради нее я смог на время забыть, насколько это было возможно, о своей проблеме и стать тем, кем я был раньше — тем самым парнем, видящим надежду на свое светлое будущее. Вечером, правда, я срывал маску, но утром, как только просыпался, обещал себе, что не заставлю больше Джинни и моих друзей переживать за меня.
Я же видел, как она была счастлива. Что я снова стал прежним, что перестал ее отталкивать и замыкаться в себе. И благодарил Мерлина за то, что она не замечала, с каким трудом мне это удается.
Рон и Гермиона, также поняв, что «я вернулся», радовались и всячески отвлекали меня от моих депрессивных мыслей, которые, как они считали, целиком и полностью о тех временах, когда Волдеморт еще портил мне нервы. Но я уже переболел этим, заболев кое-чем посерьезнее…
Джинни дала слово, что будет писать три раза в неделю, а я лишь кивал головой и улыбался, с энтузиазмом, который, если хорошо присмотреться, можно было бы с легкостью определить как лживый. Я не знал и до сих пор не знаю, что писать Джинни, не выдав своего состояния, а поэтому собираю всякую чушь. Лишь бы было.
Я писал о том, как Кикимер научился готовить ужасно вкусную пиццу, о том, как моя новая сова по кличке Хэйди, укусила меня за палец, что совсем не соответсвует ее имени и нравам. Я собирал всякую чушь и продолжаю до сих пор, лишь бы Джинни ничего не заподозрила, и думаю, мне это удается. Впрочем, моя фантазия небесконечна, а впереди еще шесть с половиной месяцев бесконечной лжи и притворства. Иногда мне хочется, чтобы они поскорее пролетели, так невыносимо становится в некоторые моменты.
Одиночество плюс боль, а в конце все это равняется смерти. Простое уравнение моей жутко сложной оставшейся жизни.
Один раз чуть не попался, когда Рон и Гермиона без предупреждения появились у меня в доме. К счастью, бутылки я никогда не раскидывал, где попало, а похмелье сумел замаскировать под простуду. До сих пор самому смешно. Рон быстро поверил, а Гермиона долго и подозрительно пилила меня взглядом, что я чуть не сознался. В пьянстве, конечно же.
Кто мог подумать, что Гарри Поттер, Национальный Герой, запрется у себя в доме от всего общества и будет топить горе в алкоголе. Так же, как никто не мог и подумать о том, что у Гарри Поттера внезапно обнаружится опухоль головного мозга.
Порой бывают моменты, когда хочется выйти на улицу и проорать на весь мир о том, что я болен, что не хочу умирать, сделайте же хоть что-нибудь, спасите меня так же, как и я вас спасал. Но я притупляю их очередным глотком, так как знаю, что еще не время. Знаю, что скоро сорвусь, как срывались до меня те, кто, так же как и я, шли к неизбежной, неотвратимой смерти. Это только вопрос времени.
Не верится, что прошло уже две недели с отъезда Джинни. Все дни превратились в серые будни, даже тогда, когда приходят друзья, или когда меня все-таки умудряется вытащить из дома миссис Уизли к себе на ужин. Я только недавно осознал, что не могу вспомнить того, что было вчера. Жизнь превратилась в существование, однообразное до боли.
Пожалуй, единственное, что я помню довольно точно и ярко — это как я провожал Джинни на Хогвартс-Экспресс. Она, моя родная и единственная, видела, что со мной что-то не так, но уже к тому времени прекратила свои попытки выяснить у меня, что случилось. Но каждый раз, в каждую нашу встречу я видел тревогу в ее глазах, но сказать все равно не мог…
Они все, наверное, думали, что я стал таким замкнутым от того, что не могу смириться со всеми потерями. Люпин, Тонкс, Фред… Я и не смирился до сих пор, но теперь я думаю о них не как о тех, кто ушел, а о тех, к кому я приду. И это заглушило ту боль, что съедала меня те три месяца, ровно до того четвертого августа, когда равнодушие завладело мной окончательно и бесповоротно. Я — ходячий мертвец, и этим все сказано.
Я почувствовал странное облегчение, когда двери вагона отрезали меня от Джинни. Сил притворяться уже не было, а Джинни, заметив, что я все больше пытаюсь отдалиться ото всех, усилила напор, появляясь на площади Гриммо почти каждый день или же вытаскивая к себе домой. Она, не спрашивая у меня, взяла на себя уборку дома и готовку, как будто уже была моей женой. Я видел, что она всеми силами удерживается от вопросов, гложущих ее, но она чуть умерила пыл после того, как нашла меня сжавшимся в комок в углу, с бутылкой в руках. Хотя, наоборот, после этого беспокойство постоянно мелькало в ее взгляде, но она молчала. Страдала, но молчала. Как я. Я ей безумно был за это благодарен, хотя сам видел, какую боль причиняю ей своими тайнами.
Ради нее я смог на время забыть, насколько это было возможно, о своей проблеме и стать тем, кем я был раньше — тем самым парнем, видящим надежду на свое светлое будущее. Вечером, правда, я срывал маску, но утром, как только просыпался, обещал себе, что не заставлю больше Джинни и моих друзей переживать за меня.
Я же видел, как она была счастлива. Что я снова стал прежним, что перестал ее отталкивать и замыкаться в себе. И благодарил Мерлина за то, что она не замечала, с каким трудом мне это удается.
Рон и Гермиона, также поняв, что «я вернулся», радовались и всячески отвлекали меня от моих депрессивных мыслей, которые, как они считали, целиком и полностью о тех временах, когда Волдеморт еще портил мне нервы. Но я уже переболел этим, заболев кое-чем посерьезнее…
Джинни дала слово, что будет писать три раза в неделю, а я лишь кивал головой и улыбался, с энтузиазмом, который, если хорошо присмотреться, можно было бы с легкостью определить как лживый. Я не знал и до сих пор не знаю, что писать Джинни, не выдав своего состояния, а поэтому собираю всякую чушь. Лишь бы было.
Я писал о том, как Кикимер научился готовить ужасно вкусную пиццу, о том, как моя новая сова по кличке Хэйди, укусила меня за палец, что совсем не соответсвует ее имени и нравам. Я собирал всякую чушь и продолжаю до сих пор, лишь бы Джинни ничего не заподозрила, и думаю, мне это удается. Впрочем, моя фантазия небесконечна, а впереди еще шесть с половиной месяцев бесконечной лжи и притворства. Иногда мне хочется, чтобы они поскорее пролетели, так невыносимо становится в некоторые моменты.
Одиночество плюс боль, а в конце все это равняется смерти. Простое уравнение моей жутко сложной оставшейся жизни.
Страница 6 из 23
