Фандом: Гарри Поттер. Тёмный Лорд воистину бессмертен, даже если и сам не догадывается об этом…
Добавить в моё избранное
42 мин, 56 сек 4499
И не важно, где именно: лишь бы у солёной живой воды. А лучше станет капитаном, будет бороздить океанические просторы на своём корабле. Можно даже и на не очень большом. А в детских своих играх он представлял себя отважным просоленным морским волком, бесшабашным пиратом, высматривающим в подзорную трубу судно с добычей, или британским адмиралом, готовящим к важному сражению королевскую эскадру. Он забирался в самую глушь верещатника, находил в тёмно-серой рыхлой земле корягу подлиннее, выставлял её за спиной и воображал себя настоящим командором, удерживающимся на шаткой палубе за флагшток.
Когда Эрик немного подрос, он смастерил себе адмиральские чёрно-жёлтые нарукавники аж с пятью полосками и почти настоящий адмиральский белый с красным крестом флаг, устроил на самой глухой вересковой гари подобие шлюпки из веток и хвороста и «плавал» каждый вечер по лиловому колышущемуся вересковому морю, внимательно вглядываясь в розовую«морскую» даль. Эрик с удовольствием повысил бы«адмирала Мэя» и до чина Адмирала всего Британского Флота, но не мог сообразить, где бы раздобыть соответствующий флаг довольно сложного рисунка.
Эрик очень любил мёд, ежедневно поглощаемый им в огромных количествах, море, которое снилось ему почти каждую ночь, и вереск, без зарослей которого их торфяные гари выглядели бы слишком унылыми и печальными. Любит ли он мать, мальчишка даже не задумывался: ну разве можно сомневаться в своих чувствах к человеку, составляющему весь смысл твоего существования…
Эрик, пока был маленьким, часто приставал к матери с расспросами об отце. Нэлли Мэй всегда злилась на сына в такие минуты и обязательно нагружала его дополнительной работой по дому. Лишь однажды, когда ребёнок снова спросил у неё, а кем же был его героически погибший отец (а как же иначе, разве бросил бы нормальный мужчина красавицу жену и смышлёного сынишку на произвол судьбы, не погибни он героически в борьбе с морской непогодой или от пули преступника?), миссис Мэй горько заплакала, прижала голову сына к своему животу и, беззвучно воя в небо, не отпускала его до тех пор, пока мальчишка чуть ли не стал задыхаться в её пропахшем краской для шотландских пледов фартуке.
От немногочисленных соседей и их детей, почти ни с кем из которых Эрик толком не дружил, он знал, что мама его поселилась на вересковых пасеках и красильнях ещё до его рождения. Приехала она в эти края уже беременной, и новые доброхотные соседки благоразумно решили не портить совсем юной миссис настроение перед родами глупыми расспросами об её отсутствующем муже. С рождением Эрика была связана странная трагическая история, обсуждаемая на окрестных фермах и заводиках до сих пор: уж слишком непонятным и страшным было то, что случилось июльской ночью в их захолустных, спокойных, трудолюбивых, мирных и безмятежных медовых краях. Юная роженица Нэлли, наотрез отказывавшаяся от медицинского вспоможения, ушла в самую глушь вересковых гарей, принесла там младенца без всякого участия посторонних людей, долго не брала (поговаривали, что почти целый день!) своё новорождённое дитя на руки и, когда её с большим трудом отыскали вызванные из города спасатели с собаками, лежала в крови на мокром колючем смятом вереске в невменяемом состоянии. Рядом истошно орал скинутый в канавку голый мальчишка не больше суток от роду, чудом живой, ещё ни разу не сосавший материнского молока… Выйдя из больницы, миссис Мэй, более чем странное поведение которой списали на родовой стресс, зарегистрировала сына Эриком. На вопрос о том, в честь кого она дала ребёнку это приятное имя, молодая мамочка отвечала, что в честь вереска, сохранившего ему жизнь. И ей…
Лет с девяти-десяти в здоровье малыша Мэй случились резкие положительные перемены: он вдруг позабыл про свои болячки, вечные простуды и постоянную слабость. «Морханэй помог», — тихо радовалась мать и украдкой смахивала слёзы, наворачивавшиеся на глазах, когда она наблюдала за необычно оживлёнными играми ребёнка и его стремлением во всём успевать помогать ей. С каждым месяцем Эрик чувствовал себя всё лучше и лучше и годам к тринадцати превратился в настолько жизнерадостного красивого паренька, что смущённо ловил заинтересованные взгляды не только сверстниц, но и дам постарше. Густые смоляные волосы, упрямо коротко остригаемые им по военно-морскому образцу, агатовые, огромные, как у матери, глаза, выразительные чуть пухлые губы, прямой нос, крепкие руки, широкие плечи и горделивая, немного расслабленная осанка — трудно было не обращать внимания на такого приятного юного джентльмена, особенно, если местных мальчишек его возраста не сложно было пересчитать по пальцам.
Кроме мёда, моря и вереска Эрик Мэй с детства взволнованно относился к соседской девчонке Элизе Маквелл. Его подружка была на год младше, гордилась своей толстенной каштановой косой и, когда не задирала слишком нос, не забывала весьма приветливо улыбаться деликатно привязанному к ней симпатичному пареньку.
Когда Эрик немного подрос, он смастерил себе адмиральские чёрно-жёлтые нарукавники аж с пятью полосками и почти настоящий адмиральский белый с красным крестом флаг, устроил на самой глухой вересковой гари подобие шлюпки из веток и хвороста и «плавал» каждый вечер по лиловому колышущемуся вересковому морю, внимательно вглядываясь в розовую«морскую» даль. Эрик с удовольствием повысил бы«адмирала Мэя» и до чина Адмирала всего Британского Флота, но не мог сообразить, где бы раздобыть соответствующий флаг довольно сложного рисунка.
Эрик очень любил мёд, ежедневно поглощаемый им в огромных количествах, море, которое снилось ему почти каждую ночь, и вереск, без зарослей которого их торфяные гари выглядели бы слишком унылыми и печальными. Любит ли он мать, мальчишка даже не задумывался: ну разве можно сомневаться в своих чувствах к человеку, составляющему весь смысл твоего существования…
Эрик, пока был маленьким, часто приставал к матери с расспросами об отце. Нэлли Мэй всегда злилась на сына в такие минуты и обязательно нагружала его дополнительной работой по дому. Лишь однажды, когда ребёнок снова спросил у неё, а кем же был его героически погибший отец (а как же иначе, разве бросил бы нормальный мужчина красавицу жену и смышлёного сынишку на произвол судьбы, не погибни он героически в борьбе с морской непогодой или от пули преступника?), миссис Мэй горько заплакала, прижала голову сына к своему животу и, беззвучно воя в небо, не отпускала его до тех пор, пока мальчишка чуть ли не стал задыхаться в её пропахшем краской для шотландских пледов фартуке.
От немногочисленных соседей и их детей, почти ни с кем из которых Эрик толком не дружил, он знал, что мама его поселилась на вересковых пасеках и красильнях ещё до его рождения. Приехала она в эти края уже беременной, и новые доброхотные соседки благоразумно решили не портить совсем юной миссис настроение перед родами глупыми расспросами об её отсутствующем муже. С рождением Эрика была связана странная трагическая история, обсуждаемая на окрестных фермах и заводиках до сих пор: уж слишком непонятным и страшным было то, что случилось июльской ночью в их захолустных, спокойных, трудолюбивых, мирных и безмятежных медовых краях. Юная роженица Нэлли, наотрез отказывавшаяся от медицинского вспоможения, ушла в самую глушь вересковых гарей, принесла там младенца без всякого участия посторонних людей, долго не брала (поговаривали, что почти целый день!) своё новорождённое дитя на руки и, когда её с большим трудом отыскали вызванные из города спасатели с собаками, лежала в крови на мокром колючем смятом вереске в невменяемом состоянии. Рядом истошно орал скинутый в канавку голый мальчишка не больше суток от роду, чудом живой, ещё ни разу не сосавший материнского молока… Выйдя из больницы, миссис Мэй, более чем странное поведение которой списали на родовой стресс, зарегистрировала сына Эриком. На вопрос о том, в честь кого она дала ребёнку это приятное имя, молодая мамочка отвечала, что в честь вереска, сохранившего ему жизнь. И ей…
Лет с девяти-десяти в здоровье малыша Мэй случились резкие положительные перемены: он вдруг позабыл про свои болячки, вечные простуды и постоянную слабость. «Морханэй помог», — тихо радовалась мать и украдкой смахивала слёзы, наворачивавшиеся на глазах, когда она наблюдала за необычно оживлёнными играми ребёнка и его стремлением во всём успевать помогать ей. С каждым месяцем Эрик чувствовал себя всё лучше и лучше и годам к тринадцати превратился в настолько жизнерадостного красивого паренька, что смущённо ловил заинтересованные взгляды не только сверстниц, но и дам постарше. Густые смоляные волосы, упрямо коротко остригаемые им по военно-морскому образцу, агатовые, огромные, как у матери, глаза, выразительные чуть пухлые губы, прямой нос, крепкие руки, широкие плечи и горделивая, немного расслабленная осанка — трудно было не обращать внимания на такого приятного юного джентльмена, особенно, если местных мальчишек его возраста не сложно было пересчитать по пальцам.
Кроме мёда, моря и вереска Эрик Мэй с детства взволнованно относился к соседской девчонке Элизе Маквелл. Его подружка была на год младше, гордилась своей толстенной каштановой косой и, когда не задирала слишком нос, не забывала весьма приветливо улыбаться деликатно привязанному к ней симпатичному пареньку.
Страница 3 из 12
