Фандом: Гарри Поттер. Лунный свет лживо искрится в ночи, освещая витиеватые петли кровавых следов. Гермионе нужно пройти по ним, ступив на каждый отпечаток. Она должна понять, кто их оставил и как ей вернуться домой. Гермиона во что бы то ни стало должна сохранить тайну, укрыв её в запутанных петлях лжи.
Добавить в моё избранное
40 мин, 50 сек 4991
Прутья соседней камеры единственное, что кажется не таким монументальным и прочным, как каменные стены, хранящие в себе души множества сошедших с ума. Если ей удастся добыть один из прутов — она сможет себя убить.
В вальсе боли её хаотичных видений Гермиона приближается к цели, касаясь рукой холодного металла. Испачканные в крови руки, кажется, и не принадлежат ей вовсе — это руки Флер, на которых навечно застыла кровь Гарри. Запеклась смертельная агония великой любви. Срываясь, Гермиона кричит. Неистово. Вкладывая в этот крик последние крупицы своей души и рассудка. Она призывает своего мучителя, зная, что Белла где-то рядом, наслаждается воплями и ликует от осознания того, что уничтожила её.
— Гермиона.
Холодные тонкие пальчики касаются её рук, обрывая неистовый крик. Гермиона уже не понимает, где явь, а где дурман, но она рада, что видит это лицо перед собой.
Луна Лавгуд.
Самая странная девчушка из всех, когда-либо виденных Гермионой в жизни. Она казалась такой похожей на Флер, но вейла лишь улыбнулась, когда однажды Гермиона набралась смелости признаться в своих мыслях. «Мисс Лавгуд прекрасна, Гермиона, и ей не нужно быть похожей на кого-то. Её взору и сердцу открыто больше, чем нам с тобой.» Слова Флер причудливым перезвоном висят в воздухе, и, оглянувшись назад, чтобы взглянуть на вейлу, Гермиона жалобно всхлипывает, замечая алую кровь, разливающуюся по каменным плитам.
В руке Флер зажато её сердце. Даже звери не могут жить без любви.
— Гермиона, — мечтательный голосок Луны, заставляет Гермиону оторвать взгляд от прекрасного мёртвого лица.
— Я не справилась, Луна. Я их убила, — надорванный голос хрипит, но Гермиона упрямо повторяет слова, желая, чтобы они обрели силу, способную уничтожить её.
— Пройди по узору — он приведёт тебя домой, к тем, кого ты любишь.
Голос Луны серебрится пылью, оседая на хрупкую, измученную фигурку Гермионы. Её слова отдают вяжущим привкусом черёмухи на языке, не дающим сказать ни слова лжи. Всматриваясь в голубые глаза девушки, Гермиона видит в них лунный свет, будто призывающий её начать танец, вытаптывая замысловатые узоры следов. Руки соскальзывают с прутьев решётки и, оборачиваясь, Гермиона видит отпечатки замысловатых петель повсюду. Они горят в алой крови Флер, покрывают её сердце завитушками, переходя на руку и тело — к зияющей в груди дыре. Руки Гермионы дрожат, но она должна коснуться разорванной острыми когтями плоти. Она обязана увидеть последний завиток узора на её дороге домой. Серебристым маревом дурмана распадается бледное тело вейлы, стоило только его коснуться. На руках Гермионы лишь её кровь, текущая из прокушенных пальцев.
Дверные петли поют свою песнь.
На этот раз Беллатриса не намерена вести их обычную игру, она уже знает, что её узница сломлена, осталось нанести на неё последнюю метку. Верёвки выскальзывают из волшебной палочки, пеленая и без того не способную сопротивляться девушку. Белла подвешивает свою жертву у стены, наслаждаясь полной покорностью; ликуя от того, что в карих глазах уже нет былой дерзости.
Со льва содрали шкуру, превратив в мёртвого кота.
— Знаешь, я подумала, что должна напомнить тебе, кто ты есть, — насмешливо тянет Беллатриса, убирая волшебную палочку в карман и доставая кинжал.
В её длинных, узловатых пальцах лезвие крутится так же легко и опасно, как и палочка и, невольно, Гермиона любуется мастерством Лестрейндж. Да, скорее всего, сейчас её убьют, но всегда нужно отдавать должное убийце. Беллатриса смогла сделать из медленной смерти Гермионы Грейнджер целое представление со множеством актов. Она сделала судьбу гриффиндорки более драматичной и горькой, томяще долгой и полной лжи, ведь ни одного истинного слова она не смогла от неё добиться, даже используя сыворотку правды. Всегда гонящаяся за новым знанием, Гермиона нашла способ быть неуязвимой для этого зелья. Она медленно травила себя ядом, вступающим в силу только при попадании в организм ингредиентов сыворотки. Из правды, столь желанной для слуг Тёмного лорда, Гермиона сделала своё оружие свободы. Смерть забрала бы её раньше, чем подействовала бы сыворотка. Так жаль, что Беллатриса Лестрейндж была столь искусной ведьмой в прошлом и смогла сделать выводы из своего заточения в Азкабане, выяснив на собственной шкуре, как может сломать душу холод каменных стен.
— Я знаю, кто я, — кривя губы в усмешке, хрипит Гермиона. — Знаешь ли ты, кем стала?
Беллатриса смеётся, в тайне наслаждаясь этой последней вспышкой неповиновения. Все же в большинстве львов было что-то нерушимое до самого конца. Лезвие блестит в длинных пальцах, рисуя первый росчерк на левом предплечье. Гермиона стонет, вздрагивая рукой, отчего дальнейшая кровавая полоса выходит не такой ровной, чуть портя метку, наносимую на её руку. Это лишь раззадоривает Беллатрису.
В вальсе боли её хаотичных видений Гермиона приближается к цели, касаясь рукой холодного металла. Испачканные в крови руки, кажется, и не принадлежат ей вовсе — это руки Флер, на которых навечно застыла кровь Гарри. Запеклась смертельная агония великой любви. Срываясь, Гермиона кричит. Неистово. Вкладывая в этот крик последние крупицы своей души и рассудка. Она призывает своего мучителя, зная, что Белла где-то рядом, наслаждается воплями и ликует от осознания того, что уничтожила её.
— Гермиона.
Холодные тонкие пальчики касаются её рук, обрывая неистовый крик. Гермиона уже не понимает, где явь, а где дурман, но она рада, что видит это лицо перед собой.
Луна Лавгуд.
Самая странная девчушка из всех, когда-либо виденных Гермионой в жизни. Она казалась такой похожей на Флер, но вейла лишь улыбнулась, когда однажды Гермиона набралась смелости признаться в своих мыслях. «Мисс Лавгуд прекрасна, Гермиона, и ей не нужно быть похожей на кого-то. Её взору и сердцу открыто больше, чем нам с тобой.» Слова Флер причудливым перезвоном висят в воздухе, и, оглянувшись назад, чтобы взглянуть на вейлу, Гермиона жалобно всхлипывает, замечая алую кровь, разливающуюся по каменным плитам.
В руке Флер зажато её сердце. Даже звери не могут жить без любви.
— Гермиона, — мечтательный голосок Луны, заставляет Гермиону оторвать взгляд от прекрасного мёртвого лица.
— Я не справилась, Луна. Я их убила, — надорванный голос хрипит, но Гермиона упрямо повторяет слова, желая, чтобы они обрели силу, способную уничтожить её.
— Пройди по узору — он приведёт тебя домой, к тем, кого ты любишь.
Голос Луны серебрится пылью, оседая на хрупкую, измученную фигурку Гермионы. Её слова отдают вяжущим привкусом черёмухи на языке, не дающим сказать ни слова лжи. Всматриваясь в голубые глаза девушки, Гермиона видит в них лунный свет, будто призывающий её начать танец, вытаптывая замысловатые узоры следов. Руки соскальзывают с прутьев решётки и, оборачиваясь, Гермиона видит отпечатки замысловатых петель повсюду. Они горят в алой крови Флер, покрывают её сердце завитушками, переходя на руку и тело — к зияющей в груди дыре. Руки Гермионы дрожат, но она должна коснуться разорванной острыми когтями плоти. Она обязана увидеть последний завиток узора на её дороге домой. Серебристым маревом дурмана распадается бледное тело вейлы, стоило только его коснуться. На руках Гермионы лишь её кровь, текущая из прокушенных пальцев.
Дверные петли поют свою песнь.
На этот раз Беллатриса не намерена вести их обычную игру, она уже знает, что её узница сломлена, осталось нанести на неё последнюю метку. Верёвки выскальзывают из волшебной палочки, пеленая и без того не способную сопротивляться девушку. Белла подвешивает свою жертву у стены, наслаждаясь полной покорностью; ликуя от того, что в карих глазах уже нет былой дерзости.
Со льва содрали шкуру, превратив в мёртвого кота.
— Знаешь, я подумала, что должна напомнить тебе, кто ты есть, — насмешливо тянет Беллатриса, убирая волшебную палочку в карман и доставая кинжал.
В её длинных, узловатых пальцах лезвие крутится так же легко и опасно, как и палочка и, невольно, Гермиона любуется мастерством Лестрейндж. Да, скорее всего, сейчас её убьют, но всегда нужно отдавать должное убийце. Беллатриса смогла сделать из медленной смерти Гермионы Грейнджер целое представление со множеством актов. Она сделала судьбу гриффиндорки более драматичной и горькой, томяще долгой и полной лжи, ведь ни одного истинного слова она не смогла от неё добиться, даже используя сыворотку правды. Всегда гонящаяся за новым знанием, Гермиона нашла способ быть неуязвимой для этого зелья. Она медленно травила себя ядом, вступающим в силу только при попадании в организм ингредиентов сыворотки. Из правды, столь желанной для слуг Тёмного лорда, Гермиона сделала своё оружие свободы. Смерть забрала бы её раньше, чем подействовала бы сыворотка. Так жаль, что Беллатриса Лестрейндж была столь искусной ведьмой в прошлом и смогла сделать выводы из своего заточения в Азкабане, выяснив на собственной шкуре, как может сломать душу холод каменных стен.
— Я знаю, кто я, — кривя губы в усмешке, хрипит Гермиона. — Знаешь ли ты, кем стала?
Беллатриса смеётся, в тайне наслаждаясь этой последней вспышкой неповиновения. Все же в большинстве львов было что-то нерушимое до самого конца. Лезвие блестит в длинных пальцах, рисуя первый росчерк на левом предплечье. Гермиона стонет, вздрагивая рукой, отчего дальнейшая кровавая полоса выходит не такой ровной, чуть портя метку, наносимую на её руку. Это лишь раззадоривает Беллатрису.
Страница 6 из 12
