Фандом: Гарри Поттер. Заключительный эпизод истории о Маркусе Белби и Кормаке Маклагене.
Добавить в моё избранное
14 мин, 2 сек 9089
— Ну, чего хотел? — Кормак откинулся на локтях и лениво взглянул на Маркуса, застывшего посреди комнаты.
— То есть? Ты же сам мне… Ты же звал?
— Звал, — согласился Кормак. — И ты пришел. Нашел, значит, время?
Он в два шага оказался рядом с Маркусом и склонил голову, чуть насмешливо поглядывая на него.
— Маклаген…
— Что, хорошему мальчику уже можно тратить свое время на такого идиота, как я?
— А ты на такого лузера время найдешь? — неожиданно скопировал его интонацию Маркус.
— Ну, так давай выясним это, да? — Кормак усмехнулся.
И Маркуса вдруг прорвало.
— Ты же не злись, — бормотал он тихо, цепляясь Кормаку за плечи. — Я же всегда всё порчу, ну такой я, слышишь… А ты… «Ничего не боюсь». Ты только больше не уходи никуда, не хочу так… Я… Ну, ты прости, хорошо? Прости, я…
— В следующий раз хоть фотку мне оставь свою, — проворчал Кормак, сражаясь с пуговицами на его рубашке. — Тоска же. Понял?
— Зачем… фотка, — фыркнул Маркус, выпутываясь из рукавов. — Меня бери, я лучше.
— Резонно, — согласился Кормак, толкая Маркуса на кровать. — Лучше.
Немного прикусить нижнюю губу Маркуса, вглядеться в своё отражение в расширенных зрачках, уткнуться лбом в теплую грудь — лучше.
— Скучал, — рвано выдохнул Маркус, перекатываясь и подминая под себя Кормака. — По тебе.
Он упирался руками в подушки, нависая над Кормаком, и тому ничего не оставалось, как обхватить ладонями лицо Маркуса и притянуть к себе, жадно целуя. Потому что Маркус вновь стал Маркусом, таким, каким его видел только Кормак. И он улыбался. Ох, святая Цирцея, как же он улыбался.
И пусть из матраса лезла солома, простыни были серыми, а из кабака доносилось нестройное пение, это было тем, что Кормак, даже при большим желании, не смог бы забыть.
А сказал бы кто в сентябре, что будет так клинить, что зацепит со страшной силой, и не отпустит даже после такого большого промежутка времени, особенно для Кормака — вечность целая, да еще и сильнее выворачивать душу будет с каждым днем, пока не утрясется в мозгу правильная картинка реальности. Когда и на огневиски уже ничего списать не получится, а Фея даже рядом пролетать перестанет, а вот, всё там же — на серых простынях в «Трёх мётлах», с соломой в волосах.
Коснуться щеки — простое движение, ласка осторожная, даже наивная в чем-то, а для Кормака — откровение. Причастился. Солнце в голову ударило, размазало по Маркусу, расщепило на атомы и под кожу ему, в вены, в кровь, что и не разберешь, где один, а где другой. И в глазах Маркуса — катехизис, с ответами на все важные вопросы.
— Следующей осенью, — шептал Кормак, положив под голову руку, — от самого Коппарберга до Арьеплуга — на метле, триста миль. Будем путешествовать… Поедем в Норфолк, у дяди Тиберия можно поохотиться на штырехвостов… Или к нам… Ты когда-нибудь бывал в Ирландии? У нас самый вкусный эль… И пиво… даже лучше, чем у Розмерты… Ты обязательно должен приехать к нам… А если будет дождь и солнце, сможем поискать горшок с золотом лепреконов… Я тебе не рассказывал? Когда я был мелким, ну, лет семь назад, наверное, мы с моим кузеном Кассом Уоррингтоном, кстати, ты его должен знать, ну, не важно… Так вот, мы с ним от радуги к радуге, ловили этого зеленого черта… Почти получилось, но мы же мелкие, глупые, а он жадный, зараза… Касса тогда едва не проклял, хорошо хоть, его матушка вовремя заметила, чем мы занимаемся, и рассыпала перед ним соль, чтобы считал. Мстительные они сволочи, когда до настоящего золота доходит… Ты спишь, что ли? Эй, Марк? Маркус?
Маркус только вздохнул во сне и придвинулся поближе к Кормаку.
— Ну и черт с тобой, всё равно ведь поедем, — сказал ему Маклаген и натянул на них двоих одеяло.
От Маркуса пахло тыквенным соком и домом. Глаза слипались, и так хотелось, чтобы осень скорее наступила.
В августе убили Скримджера.
В августе пало Министерство.
От Коппарберга до Арьеплуга — триста миль.
Осень наступила. А Маркус сказал бы, что осень наступила на них.
— То есть? Ты же сам мне… Ты же звал?
— Звал, — согласился Кормак. — И ты пришел. Нашел, значит, время?
Он в два шага оказался рядом с Маркусом и склонил голову, чуть насмешливо поглядывая на него.
— Маклаген…
— Что, хорошему мальчику уже можно тратить свое время на такого идиота, как я?
— А ты на такого лузера время найдешь? — неожиданно скопировал его интонацию Маркус.
— Ну, так давай выясним это, да? — Кормак усмехнулся.
И Маркуса вдруг прорвало.
— Ты же не злись, — бормотал он тихо, цепляясь Кормаку за плечи. — Я же всегда всё порчу, ну такой я, слышишь… А ты… «Ничего не боюсь». Ты только больше не уходи никуда, не хочу так… Я… Ну, ты прости, хорошо? Прости, я…
— В следующий раз хоть фотку мне оставь свою, — проворчал Кормак, сражаясь с пуговицами на его рубашке. — Тоска же. Понял?
— Зачем… фотка, — фыркнул Маркус, выпутываясь из рукавов. — Меня бери, я лучше.
— Резонно, — согласился Кормак, толкая Маркуса на кровать. — Лучше.
Немного прикусить нижнюю губу Маркуса, вглядеться в своё отражение в расширенных зрачках, уткнуться лбом в теплую грудь — лучше.
— Скучал, — рвано выдохнул Маркус, перекатываясь и подминая под себя Кормака. — По тебе.
Он упирался руками в подушки, нависая над Кормаком, и тому ничего не оставалось, как обхватить ладонями лицо Маркуса и притянуть к себе, жадно целуя. Потому что Маркус вновь стал Маркусом, таким, каким его видел только Кормак. И он улыбался. Ох, святая Цирцея, как же он улыбался.
И пусть из матраса лезла солома, простыни были серыми, а из кабака доносилось нестройное пение, это было тем, что Кормак, даже при большим желании, не смог бы забыть.
А сказал бы кто в сентябре, что будет так клинить, что зацепит со страшной силой, и не отпустит даже после такого большого промежутка времени, особенно для Кормака — вечность целая, да еще и сильнее выворачивать душу будет с каждым днем, пока не утрясется в мозгу правильная картинка реальности. Когда и на огневиски уже ничего списать не получится, а Фея даже рядом пролетать перестанет, а вот, всё там же — на серых простынях в «Трёх мётлах», с соломой в волосах.
Коснуться щеки — простое движение, ласка осторожная, даже наивная в чем-то, а для Кормака — откровение. Причастился. Солнце в голову ударило, размазало по Маркусу, расщепило на атомы и под кожу ему, в вены, в кровь, что и не разберешь, где один, а где другой. И в глазах Маркуса — катехизис, с ответами на все важные вопросы.
— Следующей осенью, — шептал Кормак, положив под голову руку, — от самого Коппарберга до Арьеплуга — на метле, триста миль. Будем путешествовать… Поедем в Норфолк, у дяди Тиберия можно поохотиться на штырехвостов… Или к нам… Ты когда-нибудь бывал в Ирландии? У нас самый вкусный эль… И пиво… даже лучше, чем у Розмерты… Ты обязательно должен приехать к нам… А если будет дождь и солнце, сможем поискать горшок с золотом лепреконов… Я тебе не рассказывал? Когда я был мелким, ну, лет семь назад, наверное, мы с моим кузеном Кассом Уоррингтоном, кстати, ты его должен знать, ну, не важно… Так вот, мы с ним от радуги к радуге, ловили этого зеленого черта… Почти получилось, но мы же мелкие, глупые, а он жадный, зараза… Касса тогда едва не проклял, хорошо хоть, его матушка вовремя заметила, чем мы занимаемся, и рассыпала перед ним соль, чтобы считал. Мстительные они сволочи, когда до настоящего золота доходит… Ты спишь, что ли? Эй, Марк? Маркус?
Маркус только вздохнул во сне и придвинулся поближе к Кормаку.
— Ну и черт с тобой, всё равно ведь поедем, — сказал ему Маклаген и натянул на них двоих одеяло.
От Маркуса пахло тыквенным соком и домом. Глаза слипались, и так хотелось, чтобы осень скорее наступила.
В августе убили Скримджера.
В августе пало Министерство.
От Коппарберга до Арьеплуга — триста миль.
Осень наступила. А Маркус сказал бы, что осень наступила на них.
Страница 4 из 4
